Смеяться и свистеть - Юрий Дмитриевич Нечипоренко

подходим к нему, он выглядывает, высовывается из-за прилавка, вырастает вдвое. Он радуется каждый раз, когда видит нас с папой. Начинает махать руками, что-то рассказывать, расспрашивать. Улыбается и снимает шляпу. Достаёт из мешка книги.

Под прилавком у него мешок, набитый книгами. И он каждый раз достаёт оттуда что-то удивительное и заманчивое, какую-то чудесную, редкую книгу, и мы с папой очень радуемся и покупаем. Но покупка, деньги – это не главное. Главное, что мы опять с ним увиделись, опять обрадовались друг другу. Он хромает, а может быть, у него нет руки – точно не вижу, но чувствую, что чего-то у него не хватает.

Наверное, потому он носит шляпу, что не хватает у него тела, но зато есть мешок, откуда он, как фокусник, извлекает то, что нам очень хочется достать…

Нужна ли рука тому, кто читает книги? Книга увлекает так, что сидишь ни жив ни мёртв, без рук и ног. Книга лечит, и когда читаешь – ты как будто становишься целым.

Эти три старика живут у меня во сне, продолжают жить: Тот, Кто Кладёт Печи, Тот, Кто Точит Ножи, и Тот, Кто Даёт Книги.

Часть 2

Род

Гуси, гуси

Мы неслись с папой по деревенской улице на мотоцикле. И всюду были гуси, и гуси усиленно кланялись нам и задирали клювы вверх – салютовали. Казалось, вся дорога, вся улица была заполнена гусями.

Я спросил у папы:

– Почему гуси нам кланяются?

– Да это они воду так пьют – набирают в клюв, а потом задирают его вверх, и вода стекает, как по трубе.

Убедительно, конечно, но только непонятно, почему они не могут, как человек, просто глотать воду? И чего бросились все воду пить, чуть только нас увидали?

Мы приехали к бабушке. У бабушки свой дом в деревне – хата. И пахнет в хате побелкой чистой, печью пахнет и глиной, а ещё пахнет солнцем и тенью. Солнцем пахнет, как горячим хлебом, а тенью – как молоком и сметаной…

В проёмах дверей в хате висят гардины длинные – от пола до самого потолка, а на них розы огненные расцветают. Бабушка принарядилась к нашему приезду – у неё на платье тоже розы крупные, красные, и, когда она идёт, кажется, что полыхает пламя.

Бабушку зовут Домна. Такого имени я ни у кого и никогда не слыхал. «Домна» – это слово идёт от «дома», наверное… А есть ещё печь такая – домна. Бабушка моя домашняя и тёплая, как печь.

Когда папа приезжает к бабушке, он от неё никак не отлипает: всё время с ней разговаривает, ходит за ней как привязанный, сидит рядом – не бывает папы самостоятельно. Поэтому у меня нет уже отдельно папы и бабушки, а есть папа-бабушка, они, как одно целое, всплёскивают руками, что-то мне говорят, если я себя не так веду, в общем, становятся неразделимыми. И эта папа-бабушка меня к себе прижимает, передаёт с рук на руки, баюкает, спать укладывает. А если я потерялся, кричит в два голоса, бегает. Или смеётся на разные лады, хохочет, если я что-то сделаю, на её взгляд, забавное.

Гуси мне не давали покоя, несмотря на папино объяснение. И вот как-то раз, улучив минуту, когда папа-бабушка от меня отвлеклась, я выскочил из-за стола и выбежал во двор, где у бабушки жили, разгуливали и питались важные гуси-господа. В этот момент они опять начали, конечно, кланяться. Они стояли вокруг старой широкой сковородки, которая служила им поилкой. Они окружили её и кланялись до земли, совали клювы в сковородку, вынимали их, высоко задирая головы. Клекотали от удовольствия. Я внимательно их изучал. Было полное впечатление, что это они делают передо мной и для меня. По очереди совали носы в лужицу, в которой плавала шелуха всякая, пух и скорлупа – один Бог знает, что плавает в этих замечательных деревенских лужицах!

Самое интересное, что вода не убывала. Может быть, гуси не пьют воду, а только клюв мочат для отвода глаз? В этом надо разобраться, и я присел на четвереньки, наклонился, вытянул шею и попробовал дотронуться губами до воды. Получилось! Я набрал немного в рот, а потом, прогнувшись, задрал нос кверху и попытался, как гуси, запрокинуть лицо, подставив его солнцу, жмурясь от наслаждения, попробовал эту воду – деревенскую, тёплую, сладковатую. Она течёт по губам, почти не попадая в рот, горло. Оказывается, так трудно пить! Как же это они умудряются, погагатывая, с таким кайфом делать это?

Я открыл глаза: снизу ко мне протянулось несколько длинных, как змеи, белых гусиных шей. Они удивлённо, с разных сторон разглядывают меня и покачивают головами… Гуси качают головами, а на крыльцо уже выскочила папа-бабушка, всплеснула руками и запричитала:

– Что же это ты, сыночек, воду с гусями пьёшь! Да там же грязная вода! Да попросил бы ты нас – разве бы мы тебе не дали!

Папа-бабушка наступает на меня, гуси разбегаются, я бурчу недовольно, что вот, мол, захотелось воды попить, а они были заняты, что я не хотел их отрывать…

Папа-бабушка смеётся – она удивлена и обескуражена. Может быть, ей даже стыдно, что у неё такой грязнуля сыно-внук, свино-внук.

Но с тех пор они будут рассказывать, напоминать друг другу и повторять ещё сотни раз всем родственникам, что я пил воду с гусями. И в рассказе будет сквозить не только осуждение и любовь, но и удивление. Они присматриваются ко мне, к новому поколению, и думают: что же это за дети пошли странные? Вот им бы самим никогда не пришло в голову пить воду с гусями и спать в обнимку с собаками. Интересно, все люди теперь такие станут или это только их сын, внук таким уродился?

Чемоданы

Папа пошёл в кассу, а мы с мамой сидим на чемоданах.

Папа нам сказал: «Только смотрите!»

И мы смотрим во все глаза. Сидим на скамейке, солнце палит нестерпимо, пахнет шпалами, мазутом, горелой сталью, тормозами – и, главное, конечно, опасностью.

Чужие руки, чужие глаза рыскают вокруг: быстрые, цепкие, они цепляются за наши чемоданы, и чемоданы начинают шевелиться, покачиваются, подпрыгивают, оживают…

Мы держим руки на чемоданах, их всего два: один большой, другой чуть меньше. Они очень прыткие, эти чемоданы,