Долгая дорога - Нуры Байрамов

«Вот кому бы быть ханом одного из туркменских племен!» — подумал Махтумкули, с интересом глядя на старика. Он был обрадован тем, что здесь, посреди пустыни, находятся люди, понимающие в чем корень зла. И, будто желая умножить число людей, думающих как старик, он перевел свой пристальный доброжелательный взгляд на других чабанов. А чабан, говоривший вначале, опустил голову в смущении.

Разговор с чабанами долго вспоминался Махтумкули. Он думал о междоусобицах: сколько они уносят жизней! Приграничные с Персией туркменские племена страдают от набегов кизылбашей. На севере не дают покоя хивинские ханы и беки. Бухарский эмир сосет кровь из эрсаринцев, живущих по берегам Джейхуна. Вообще-то из тех, кто нападает, больше половины туркмены, живущие в Персии, Бухаре, Хиве… Все зло в отсутствии у туркмен государственности. Было бы единое туркменское государство, был бы мир. Дав простор фантазии, Махтумкули представил себе благоустроенные города с мечетями, медресе, дворцами, оживленные оба с садами, огородами…

Подняв голову он вдруг наяву увидел то, о чем мечтал. Те же большие города, те же цветущие сады вокруг уютных оба. Только они производили куда более сильное впечатление, чем он ожидал! Такого великолепия он никогда ранее не видел, хоть и побывал во многих местах. Это было сказочное великолепие. Потому что оно было мираж. Он слышел о том, как много людей находили свой конец, поверив видению в пустыне. Махтумкули унял пыл воображения, и чудная картина постепенно растаяла.

Сейчас Махтумкули жалел только об одном: в этой сказке он не увидел Менгли. Во сне или наяву, там, где он видел красоту, он хотел находить Менгли.

…Как-то его гелнедже Акгыз пошла посидеть с девушками в соседнее село, откуда была родом. На следующий день, как они ранее договаривались, он поехал за ней. Девушки, собравшиеся у соседки, явно его ждали. Они давно просили Акгыз привести брата мужа. Мол, все уши нам прожужжала, что он поэт, музыкант, певец, пригласи его, пусть споет для нас. Акгыз сопротивлялась, но пришлось уступить.

— Махтумкули, девушки хотят, чтобы ты спел для них. Меня уже измучили просьбами.

— Ах, гелнедже, я же без дутара.

— Я говорила, да они слышать не хотят, — Акгыз говорила умоляющим тоном. «Видимо, она меня расхвалила, — догадался Махтумкули, и теперь, если я не спою, девушки будут на нее в обиде». Акгыз пригласила его к почетному месту, и сама села рядом.

— Не смущайте юношу, — сказала она девушкам и потом обратилась к Махтумкули. — Спой им песню «Ты прекрасна», они будут очень рады, эта песня поможет развеять печаль.

Слова гелнедже придали ему смелости, и он оглядел окружающих. Он невольно ахнул, когда его взгляд упал на девушку, сидевшую напротив, перед ковровым чувалом. Такой красоты Махтумкули еще никогда не видел. Ее осанка, черные тугие косы, платье из кетени… Где еще можно было найти подобное? Пери, о которых написано в книгах, красавицы, о которых поют в песнях и которых сравнивают с луной — все блекнут перед этой девушкой. Едва ли к ее красоте что-нибудь прибавляла горящая золотом гупба[48] поверх тюбетейки или гульяка с изумрудами, на груди. А родинку над бровью ей будто обозначил прикосновением кисти великий художник.

Сидящие зашушукались… А Махтумкули все не мог оторвать глаз от девушки с родинкой. Что за чудное наваждение? И девушка тоже смотрит на него очарованно… Акгыз поняла, что чувствовал в этот момент Махтумкули, и сжала его запястье. Махтумкули опомнился, поправил халат и шелковые тесёмки на воротнике рубашки. Как множество ручейков сбегающих с гор во время дождя, зашумели, заструились стихи, рассказывая о чувствах, вспыхнувших к девушке с родинкой.

Богом радость мне дана!

Взор упал мой на желанную…

Ты — как полная луна

Над равниною безгранною!

Гиацинт твоих волос

В сердце песню мне занес;

Соловей я: райских роз

Вижу гроздь благоуханную.

От страданья исцели,

Красотою утоли:

Душу душ Махтумкули

В милой видит осиянную![49]

Девушка поняла, что эти строки родились здесь, сейчас, и обращены к ней и только к ней одной. Щеки ее заалели» словно гранаты. От этого она стала в тысячу раз краше. Стоило ей чуть приподнять веки, и Махтумкули прочел в ее глазах ответ — нежный, полный чувства. Для Махтумкули теперь не было девушки прекраснее Менгли, дома уютнее этого, оба живописнее этого оба. Будто он был рожден для нее. Сколько бы Махтумкули ни прочел о любви, сколько бы песен о ней не знал, он впервые почувствовал колдовскую силу этого чувства. В одну секунду его зачарованная душа закружилась в волшебном смерче. Отныне вся его жизнь принадлежала этой девушке.

К сожалению, в первую встречу Махтумкули не удалось заговорить с девушкой, пленившей его сердце. На обратном пути он спросил у Акгыз, что за красавица сидела перед ковровым чувалом.

— Девушки в нашем оба бойкие — смотри! — весело сказала Акгыз.

— Бойкая она или нет, жизни без нее мне не будет…

Акгыз замахала руками:

— Не смей так говорить! Кайся сейчас же!

— Не в чем мне каяться. Я от слова не отступлюсь.

— Она ведь наречена!

— Вот как… Ну, пусть и наречена!

— Что значит «пусть»? Кто же сможет отобрать ее у нареченного?

— Ты, гелнедже! — Махтумкули стал с жаром уговаривать Акгыз: — Прошу тебя, сделай это святое дело. Гелнедже-джан, соглашайся, иначе погубишь меня.

Акгыз попала в трудное положение. Хоть она и сказала Махтумкули, что девушка наречена, она не рассказала, что ее суженый был угнан в Персию во время одного из набегов кизылбашей семь лет назад и до сих пор о нем никаких вестей.

— Да, кстати, гелнедже, мы столько говорим о ней, о девушке с родинкой… А как ее зовут? — Махтумкули сам удивился тому, что до сих пор не поинтересовался ее именем.

— Как зовут? — сказала Акгыз и задумалась. Она хлестнула коня, ударила каблуками по бокам и прикрикнула. — Ну, ну, давай, родной!

— Гелнедже, что случилось? — спросил Махтумкули, нагнав ее. — Почему не хочешь сказать, как её зовут?

— Махтумкули, — серьезно сказала Акгыз, придерживая коня. — Ну, допустим, ее зовут Менгли[50]. Она еще совсем юная девушка. Да и нам куда торопиться? Кто знает, что нас ждет… А вдруг ты начнешь ее воспевать в стихах, упомянешь ее имя — как бы его не запятнать! Если ты в самом деле ее любишь, не спрашивай ее имени.

Махтумкули