Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

Колумбии через весь Атлантический океан, она посоветовала ему написать об этом в «Таймс». Эта идея понравилась ей; и с тех пор она по каждому поводу иронически предлагала ему написать в «Таймс». Когда он, возвышенный и разочарованный философ, жаловался на легкомыслие политических деятелей и на презренную банальность политики, Глэдис рекомендовала ему написать в «Таймс». Он распространялся об отвратительной миссис Гранди и об английском лицемерии – «Напишите в “Таймс”». «Это безобра-азие, что ни сэр Эдвард Грэй, ни Ллойд Джордж не умеют говорить по-французски» – опять «Напишите в “Таймс”». Мистер Куорлз был обижен и возмущен. До сих пор с ним никогда такого не случалось. Обычно в обществе своих любовниц он наслаждался сознанием своего превосходства. Они преклонялись и обожали его; он чувствовал себя богом. Глэдис тоже в первые дни относилась к нему так. Но, начав с молитв, она кончила насмешками. Его духовное счастье было разрушено. Если бы не телесные утешения, которые она доставляла ему как представительница своего пола, мистер Куорлз быстро исчерпал бы тему о местном самоуправлении при династии Маурья и обосновался бы у себя дома. Но Глэдис была на редкость чистым образцом самки как таковой. Это было сильнее мистера Куорлза. Как индивид она огорчала его и отталкивала своими насмешками; но привлекательность ее как представительницы пола, как самки пересиливала это отвращение. Несмотря на издевательства, мистер Куорлз снова и снова возвращался к ней. Вопрос об индусском самоуправлении требовал все большего внимания.

Поняв свою силу, Глэдис начала отказывать ему в том, чего он желал: может быть, при помощи шантажа удастся вызвать его на щедрость, не очень свойственную ему от природы? Возвращаясь в такси после скромного обеда в «Лайонзе» и сеанса в дешевом кино, она оттолкнула его, когда он попытался искать у нее обычных утешений.

– Оставьте меня в покое! – огрызнулась она и через секунду добавила: – Скажите шоферу, чтобы он сначала ехал ко мне: я сойду там.

– Но, дорогое дитя!.. – запротестовал мистер Куорлз: разве она не обещала поехать к нему?

– Я передумала. Скажите шоферу.

Мысль о том, что после трех дней лихорадочных предвкушений ему придется провести вечер в одиночестве, была мучительна.

– Но, Глэдис, милая…

– Скажите шоферу!

– Но это сли-ишком жестоко! Почему вы такая недобрая?

– А вы бы написали об этом в «Таймс», – был ее ответ. – Я скажу шоферу сама.

После мучительной бессонной ночи мистер Куорлз вышел, как только открылись магазины, и за четырнадцать гиней купил часы с браслетом.

Реклама зубной пасты гласила: «Дентол». Но на картинке были изображены фокстротирующие юноша и девушка, показывающие друг другу зубы в жемчужной влюбленной улыбке, а слово начиналось с буквы «Д», поэтому маленький Фил без запинки прочел:

– Дансинг!

Его отец рассмеялся.

– Ах ты плутишка! – сказал он. – Ты ведь, кажется, сказал, что умеешь читать.

– Но они действительно танцуют, – возразил мальчик.

– Да, но слово все-таки не то. Попробуй-ка еще раз.

Маленький Фил снова взглянул на удивительное слово и долго рассматривал картинку. Но фокстротирующая парочка не помогла ему.

– Динамо, – сказал он наконец в отчаянии. Это было единственное слово, начинающееся на «Д», которое пришло ему в голову.

– А почему не динозавр, если уж на то пошло, – насмешливо сказал отец, – или долихоцефал, или дигиталис?

Маленький Фил был глубоко оскорблен: он не выносил, когда над ним смеялись.

– Попробуй еще раз. Не гадай, а попробуй на самом делепрочесть.

Маленький Фил отвернулся.

– Мне надоело, – сказал он.

Он не любил делать то, что ему плохо удавалось, – это уязвляло его гордость. Мисс Фулкс, которая верила в обучение посредством разумных убеждений и при разумном согласии обучаемого (она была еще очень молода), читала ему лекции о его собственной психологии в надежде на то, что, поняв свои недостатки, он избавится от них. «У тебя ложная гордость, – говорила она ему. – Ты не стыдишься быть тупицей и невеждой. Но ты стыдишься делать ошибки. Если тебе что-нибудь не удается, ты предпочитаешь совсем этого не делать, чем делать плохо. Это неправильно». Маленький Фил кивал головой и говорил: «Да, мисс Фулкс» – очень разумно и таким тоном, точно он действительно понимал, что от него требуется. Но он все-таки продолжал не делать того, что сделать было трудно или что плохо удавалось ему.

– Мне надоело, – повторил он. – Хочешь, я нарисую тебе что-нибудь? – предложил он, снова повернувшись к отцу и пленительно улыбаясь. Рисовать он был всегда готов. Он рисовал хорошо.

– Нет, спасибо. Лучше почитай мне, – сказал Филип.

– Но мне надоело.

– А ты постарайся.

– А я не хочу стараться.

– А я хочу. Читай.

Маленький Фил разразился слезами. Он знал, что слезы – непобедимое оружие. И на этот раз слезы, как всегда, подействовали. Элинор, сидевшая на другом конце комнаты, подняла глаза от книги.

– Зачем ты доводишь его до слез, – сказала она. – Ему это вредно.

Филип пожал плечами.

– Если ты думаешь, что это правильный метод воспитания… – сказал он с горечью, не оправдываемой обстоятельствами, с горечью, накопившейся за несколько недель молчания и сдержанной враждебности, вопросов и упреков, обращенных к самому себе. Теперь эта горечь вырвалась наружу по первому и ничтожному поводу.

– Я ничего не думаю, – сказала Элинор холодным, жестким голосом, – я просто не хочу, чтобы он плакал. – Маленький Фил зарыдал с удвоенным рвением. Она позвала его и посадила к себе на колени.

– Поскольку он имеет несчастье быть единственным ребенком, следовало бы постараться не баловать его.

Элинор прижалась щекой к волосам мальчика.

– Поскольку он единственный ребенок, – сказала она, – почему бы с ним и не обращаться как с единственным?

– Ты безнадежна, – сказал Филип. – Пора нам уже осесть на месте, чтобы ребенок мог наконец получить разумное воспитание.

– А кто займется разумным воспитанием? – спросила Элинор. – Ты? – Она саркастически рассмеялась. – Через неделю тебе это так надоест, что ты либо покончишь с собой, либо удерешь с первым аэропланом в Париж и вернешься только через полгода.

– Гадкий папа! – вставил мальчик.

Филип был оскорблен, особенно потому, что втайне понимал, как глубоко права Элинор. Идеал деревенской семейной жизни, наполненной мелочными обязанностями и случайными соприкосновениями с людьми, казался ему чем-то граничащим с нелепостью. И