Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

вид на колокольни и купола сквозь просвет среди падубов, две статуи, четко вырисовывающиеся на фоне неба. Рядом с ним лицо сатира, курносое и бородатое, – портрет Верлена. Лондонская уличная сцена – кебы, цилиндры, приподнятые юбки. Три этюда пухленькой румяной Мэри Беттертон, какой она была тридцать лет тому назад. И Дженни, красивейшая из всех натурщиц. Она лежит обнаженная в шезлонге, и позади нее, на подоконнике, – букет роз, а дальше – небо и белые облака, а на белом животе Дженни – огромный голубой персидский кот дремлет в позе геральдического льва, положив лапы между ее круглых маленьких грудей.

Леди Эдвард решила перевести разговор на другую тему.

– А Люси только что вылетела в Париж, – начала она.

XXV

Набережная Вольтера

Ветер был резкий, я забыла наушники и два с половиной часа сидела в адском шуме. Очень устала и чувствую себя, нежный Уолтер, немного сентиментально и sola sola[44]. Почему ты не здесь, чтобы разогнать нестерпимую грусть этого чудесного вечера? За окнами Лувр, река, зеленое стеклянное небо, солнце и бархатные тени. От всего этого плакать хочется. И не только от декорации. Мои руки в рукавах халата, мой почерк, даже мои голые ноги – туфли я сбросила – все это ужасно, ужасно! А мое лицо в зеркале, а мои плечи, а оранжевые розы и китайские золотые рыбки под цвет роз, а портьеры по рисункам Дюфи и все остальное, да, все, потому что здесь все одинаково прекрасно и необыкновенно, даже скучные и безобразные вещи, – все это просто невыносимо. Невыносимо! Я больше не могу терпеть – и не стану! Пятиминутный перерыв. Вот почему я позвонила Ренэ Талесиану, чтобы он приехал и выпил со мной коктейль и повез меня куда-нибудь развлекаться, malgré[45] головную боль. Я не дам Вселенной запугать меня. Ты знаешь Ренэ? Божественный человечек. И все-таки я жалею, что это не ты. Пора одеваться.

A toi[46]

Люси

Набережная Вольтера

Твое письмо утомительно. Такое нытье. И вовсе не лестно, когда человека называют ядом в крови. Это все равно что назвать человека расстройством желудка. Если не можешь писать более разумно, не пиши вовсе. Quant à moi, je m’amuse. Pas follement[47], но по мере сил, по мере сил. Театры довольно плохие, но мне нравятся: я еще не потеряла детской способности увлекаться глупой интригой. А покупать платья – такое наслаждение! Я просто любовалась собой в зеркалах у Ланвэна. Наоборот, любоваться картинами – довольно скучное занятие. Танцевать гораздо интереснее. Жизнь имела бы смысл, если бы она всегда была похожа на фокстрот с профессиональными танцорами. Но она не похожа. А если бы она была похожа, мы, вероятно, стремились бы просто ходить. По вечерам таскаюсь по монпарнасским кабакам, где своры американцев, поляков, эстонцев, румын, лапландцев, латышей, финнов, вендов и т. д., и все они (помоги нам, Господь) – художники. Не пора ли нам основать лигу по борьбе с искусством? Когда живешь в Париже, это кажется весьма актуальным. И еще мне хотелось бы встречать немного больше людей с нормальными половыми наклонностями – для разнообразия. Я не очень люблю ni les tapettes, ni les gousses[48]. А с тех пор как Пруст и Жид ввели их в моду, в этом утомительном городе только их и встречаешь. Вся моя английская респектабельность бурно протестует!

Твоя Л.

Набережная Вольтера

Твое письмо на этот раз больше порадовало мой глаз. (Единственный стих, который я написала за всю жизнь, и к тому же экспромтом. А ведь правда неплохо?) Если бы все поняли, что счастливая или несчастная любовь – главным образом вопрос моды! Поэтическая несчастная любовь старомодна, да к тому же английские рифмы не оправдывают ее. Cuore – dolore – amore[49]: по-итальянски без этого не обойдешься. По-немецки тоже: Herz должно чувствовать Schmerz, a Liebe неизбежно полна Triebe[50]. По-английски не так. Страдания не ассоциируются с английской любовью: loves рифмуется только с gloves и turtle-doves[51]. И единственные, что, по законам английской поэзии, непосредственно взывают у англичан к их hearts, так это tarts и amorous arts[52].

И уверяю тебя, что размышлять на эту тему – занятие, гораздо более достойное мужчины, чем твердить без конца о том, какой он несчастный, как он ревнует, как жестоко его обидели и так далее, все в том же духе. Как жаль, что этот дурак Ренэ не способен этого понять. Но к сожалению, cœur рифмуется с douleur[53], а он – француз. Он становится почти таким же скучным, как ты, мой бедный Уолтер. Надеюсь, теперь ты исправился? Ты – милый.

Л.

Набережная Вольтера

Страдаю от холодной и невыносимой скуки, которую только на минуту разогнало твое письмо. Париж нестерпимо мрачен. Я твердо решила улететь куда-нибудь еще, только не знаю куда. Сегодня у меня была Эйлин. Она хочет уйти от Тима, потому что он заставляет ее лежать голой в постели, а сам в это время жжет над ней газеты, и на нее падает горячий пепел. Бедный Тим! Нехорошо лишать его этих маленьких радостей. Но Эйлин страшно боится быть изжаренной. Она рассвирепела, когда я стала смеяться и не проявила должного сочувствия. Я отнеслась ко всему этому как к шутке. Да это и есть шутка. И к тому же не слишком остроумная. Потому что нас, как королеву, это не забавляет. Как я ненавижу тебя за то, что ты не здесь и не развлекаешь меня! Можно простить человеку все, кроме отсутствия. Прощай же, непростительно отсутствующий Уолтер. Сегодня я хочу тебя, твоих рук и твоих губ. А ты? Помнишь?

Л.

Набережная Вольтера

Так, значит, Филип Куорлз поселяется в имении и хочет сделаться чем-то средним между миссис Гаскелл и Кнутом Гамсуном. Ну и дела!.. Впрочем, хорошо, что для него-то еще остались иллюзии. Во всяком случае, в деревне он будет скучать не больше, чем я скучаю здесь. И никаких перспектив. Вчера вечером я отправилась с Тимом и Эйлин – она, по-видимому, примирилась с фейерверками – в одно из тех злачных мест, где за сто франков можно созерцать оргии (в масках – единственная забавная деталь), а если угодно – принимать в них участие. Полутьма – как в храме, маленькие отделеньица с диванами и масса того, что французы называют amour. Странно и дико, но главным образом тоскливо и невероятно по-медицински. Среднее между очень