Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

Сидя на гребне поросшего травой откоса, нагая женщина кормила грудью ребенка. Она была вершиной пирамидальной композиции. Слева, внизу от нее, сидел на корточках мужчина, повернувшись к зрителям обнаженной спиной, а справа (симметрично мужчине) стоял маленький мальчик. Мужчина играл с двумя крошечными детенышами леопарда, занимавшими центр картины; внизу, у ног сидящей матери, маленький мальчик смотрел на них. Позади женщины стояла корова, повернув голову в сторону, пережевывая жвачку; она заполняла собой почти всю верхнюю часть картины. Голова и плечи женщины выделялись светлым пятном на фоне ее темно-бурого бока.

– Я особенно люблю эту картину, – прервал молчание Рэмпион. – Хорошо написано тело. Не правда ли? В нем есть сочность, оно живое. Кстати, как замечательно писал ваш тесть обнаженное тело на открытом воздухе! Просто изумительно. Никто не может сравниться с ним в этом. Даже Ренуар. Эх, мне бы его талант! И все-таки, знаете ли, это тоже хорошо, – продолжал он, снова обращаясь к картине. – В самом деле, очень здорово. И вообще в этой картине есть достоинства. Я чувствую, что мне удалось хорошо расположить фигуры по отношению друг к другу и к окружающему миру. Показать между ними живую связь. Возьмите, например, корову. Она отвернулась, она не обращает внимания на то, что происходит среди людей. И все-таки чувствуется, что она блаженно соприкасается с людьми по-своему, по-коровьему. И люди соприкасаются с ней. А также с леопардами – но совсем по-другому – так, как соприкасаются с ними проворные детеныши леопарда. Решительно, она мне нравится!

– Мне тоже, – сказал Филип. – Это неплохая защита от индустриального зловония, – рассмеялся он. – Вам следует написать еще картину в пару этой, изображающую жизнь в цивилизованном мире. Женщина в макинтоше, прислонившаяся к гигантской бутыли с мясным экстрактом и кормящая ребенка искусственным молоком. Откос залит асфальтом. Мужчина в «элегантном» костюме за пятьдесят шиллингов сидит на карачках и развлекается с радиоприемником. А на него с интересом смотрит прыщавый и рахитичный мальчишка.

– И написать всю эту вещь в манере кубистов, – сказал Рэмпион, – чтоб в ней наверняка не было никакой жизни. Ничто не может сравниться с современным искусством по части стерилизации вещей и вытравливания из них жизни. Карболка – ничто по сравнению с ним.

XXIV

Местное самоуправление у индусов в эпоху императоров из династии Маурья продолжало требовать постоянных поездок мистера Куорлза в Британский музей, по крайней мере два раза в неделю, и каждый раз на целый день.

– Я понятия не имел, – объяснял он, – что мне удастся найти столько материалов.

Тем временем Глэдис сделала открытие, что она просчиталась. Она ждала, что под покровительством мистера Куорлза она будет очень весело проводить время, а на деле вышло, что с ним она проводила время ничуть не веселее, чем с теми «мальчиками», у которых денег было не больше, чем у нее самой; по-видимому, мистер Куорлз вовсе не собирался платить за роскошь чувствовать себя «аристократом». Он хотел быть великим человеком, но с минимальными затратами. Водя ее по дешевым ресторанам и покупая в театрах дешевые места, он оправдывал это необходимостью соблюдать тайну. Нельзя, чтобы кто-либо из знакомых увидел его в обществе Глэдис; а так как знакомые его принадлежали к тому кругу, представители которого посещали рестораны «Беркли» и ложи в «Гейети», мистер Куорлз и Глэдис обедали в дешевых закусочных и смотрели на спектакли с высоты галерки. Таково было официальное объяснение того, что пиры, которые устраивал Сидни, были далеко не княжескими. Реальное же объяснение заключалось в том, что Сидни весьма неохотно расставался с наличными деньгами. Крупные суммы он расшвыривал с большой легкостью, но за мелкие цеплялся. Когда речь шла об «усовершенствованиях» для имения, он с легким сердцем подписывал чеки на сотни и даже тысячи фунтов. Но когда нужно было истратить две-три полукроны для того, чтобы повести свою любовницу на хорошие места в театр, угостить ее вкусным обедом или подарить ей букет цветов или коробку конфет, он сразу становился чрезвычайно экономным. Его скупость порождала тот странный пуританизм, которым отличались его взгляды на все удовольствия и развлечения, за исключением сексуальных в узком смысле этого слова. Обедая с какой-нибудь белошвейкой в дешевой и скромной закусочной в Сохо, он (со всей страстностью Мильтона, изобличающего сынов Сатаны, со всей строгостью Вордсворта, проповедующего мудрую бедность) громил прожигателей жизни и кутил, которые где-нибудь в «Карлтоне» или в «Ритце», посреди нищеты, царящей в Лондоне, беспечно проедают месячный заработок батрака за обедом на две персоны. Таким образом, предпочтение, которое мистер Куорлз оказывал дешевым ресторанам и дешевым местам в театре, приобретало не только дипломатический, но и высоконравственный оттенок. Соблазненные стареющим развратником любовницы мистера Куорлза с удивлением обнаруживали, что они обедают в обществе иудейского пророка и развлекаются с последователем Катона или Кальвина.

– Послушать вас, так можно подумать, что вы святой проповедник, – саркастически заметила Глэдис, когда он остановился, чтобы перевести дух, посреди одной из своих изобличительных тирад по адресу расточителей и обжор, тирад, которыми он обычно разражался в закусочных. – Это вы-то! – В ее смехе звучала нескрываемая издевка.

Мистер Куорлз пришел в замешательство. Он привык, чтобы его выслушивали почтительно, как олимпийца. Тон Глэдис был бунтарским и наглым; это ему не понравилось; это даже встревожило его. Он с достоинством вскинул подбородок и выстрелил поверх ее головы укоризненную тираду.

– Вопрос тут не в отде-ельных личностях, – изрек он. – Вопрос – в общих принципах.

– Не вижу никакой разницы, – отпарировала Глэдис, одним ударом разрушая все торжественные построения всех философов и моралистов, всех религиозных лидеров, реформаторов и утопистов от начала времен и до наших дней.

Больше всего раздражало Глэдис то, что даже в мире ресторанчиков «Лайонз» и дешевых мест в театре мистера Куорлза не покидали его олимпийское величие и олимпийские манеры. Когда однажды вечером на лестнице, ведущей на галерку, скопилась толпа, он преисполнился праведного и громогласного негодования.

– Какое безобра-азие! – возмущался он.

– Можно подумать, что у вас билеты в королевскую ложу, – саркастически сказала Глэдис.

А когда в кафе он пожаловался, что у лососины по шиллингу и четыре пенса за порцию такой вкус, точно ее везли в Лондон не из Шотландии, а, по крайней мере, из Британской