Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

хотя теоретически ему было бы интересно наблюдать за воспитанием маленького Фила, он знал, что на практике это будет невыносимо. Он вспомнил редкие педагогические порывы своего отца. Таким же был бы и он. Но именно поэтому-то Элинор не должна была говорить так.

– Я вовсе не так по-детски легкомыслен, как ты воображаешь, – сказал он с достоинством и скрытым гневом.

– Наоборот, – ответила она, – ты слишком по-взрослому серьезен. Ты не умеешь обращаться с детьми именно потому, что сам ты недостаточно дитя. Ты вроде тех ужасающе взрослых созданий в «Мафусаиле» Бернарда Шоу.

– Гадкий папа! – с раздражающей настойчивостью, как попугай, умеющий говорить только одну фразу, повторил маленький Фил.

Первым побуждением Филипа было выхватить мальчика из объятий матери, отшлепать его за дерзость, выгнать из комнаты, а потом накинуться на Элинор и бурно объясниться с ней. Но привычка к джентльменской сдержанности и страх перед сценами заставили его смирить свой гнев. Вместо того чтобы дать нормальный выход раздражению, он усилием воли еще больше замкнулся в себе. Сохраняя достоинство и пряча в себе невысказанную обиду, он встал и через стеклянную дверь вышел в сад. Элинор следила за его движениями. Первым ее побуждением было побежать за ним, взять его за руку и помириться. Но она тоже сдержала себя. Филип, ковыляя, скрылся из виду. Мальчик продолжал хныкать. Элинор слегка встряхнула его.

– Перестань, Фил, – сказала она почти сердито. – Довольно! Перестань сейчас же!

Двое докторов рассматривали то, что глазу непосвященного могло показаться снимком тайфуна в Сиамском заливе, клубами черного дыма среди облаков или просто чернильной кляксой.

– Исключительно ясный снимок, – сказал юный рентгенолог. – Посмотрите. – Он показал на клуб дыма. – Здесь, у пилоруса, совершенно ясное новообразование. – Он вопросительно и с почтением посмотрел на своего знаменитого коллегу.

Сэр Герберт кивнул.

– Совершенно ясное, – повторил он. Он изрекал, как оракул, и всякому было понятно, что каждое его слово – неоспоримая истина. – Оно не может быть большим. По крайней мере, при отмеченных до сих пор симптомах. Рвоты пока еще не было.

– Рвоты не было? – воскликнул рентгенолог с преувеличенным интересом и удивлением. – Это объясняется, конечно, незначительными размерами опухоли.

– Да, пока она почти не мешает проходу пищи.

– Стоило бы вскрыть брюшную полость, чтобы исследовать подробнее.

Сэр Герберт слегка выпятил губы и с сомнением покачал головой.

– Не забывайте о возрасте пациента.

– Да, разумеется, – поспешно согласился рентгенолог.

– Он старше, чем кажется.

– Да, да. Он очень моложав.

– Мне, пожалуй, пора, – сказал сэр Герберт.

Молодой рентгенолог подскочил к двери, подал ему шляпу и перчатки, самолично проводил его к стоявшему у подъезда «Даймлеру». Вернувшись к столу, он снова взглянул на облачно-серый снимок с черным пятном.

– Удивительно удачно, – с удовлетворением сказал он себе и, перевернув карточку, надписал карандашом на обороте: «Дж. Бидлэйк, эсквайр. Желудок после приема бария. Новообразование у пилоруса, небольшое, но очень ясное. Снимок сделан…» Он взглянул на календарь, поставил дату и вложил снимок в картотеку.

Старый слуга доложил о приходе гостьи и удалился, закрывая за собой дверь мастерской.

– Как поживаете, Джон? – сказала леди Эдвард, направляясь к нему. – Говорят, вы совсем раскисли. Надеюсь, ничего серьезного?

Джон Бидлэйк даже не встал ей навстречу. Он протянул ей руку из глубины кресла, в котором он провел весь день, с ужасом размышляя о болезни и смерти.

– Да что с вами, Джон! – воскликнула леди Эдвард, усаживаясь возле него. – У вас совсем больной вид. В чем дело?

Джон Бидлэйк покачал головой.

– Бог его знает, – сказал он. Разумеется, из туманных объяснений сэра Герберта о «небольшом новообразовании в области пилоруса» он понял все. Разве его сын Морис не умер от этого пять лет тому назад в Калифорнии? Он понял; но говорить об этом он не будет. Если это высказать словами, это станет еще более ужасным, еще более непоправимым. К тому же никогда не следует выражать в словах свое знание о надвигающейся напасти, а не то у судьбы будет, так сказать, модель, по которой она сможет сформировать грядущее событие. Всегда остается какая-то смутная надежда, что, если не назвать по имени надвигающееся несчастье, это несчастье, может быть, не произойдет. Тайны личной религии Джона Бидлэйка были не менее темны и парадоксальны, чем в любой из высмеиваемых им ортодоксальных религий, предусматривающих поклонение персонифицированному богу.

– Но у вас был доктор или нет? – В тоне леди Эдвард слышалось порицание: она знала странное нерасположение, которое ее друг питал к докторам.

– Конечно, был, – раздраженно ответил он, зная, что она знает о его отношении к докторам. – Или, по-вашему, я круглый дурак? Но все они шарлатаны. Я пригласил к себе доктора с титулом «сэр». Вы, может быть, думаете, что он понял больше, чем все остальные? Он просто сказал мне на своем лекарском жаргоне то, что я еще раньше сказал ему своими словами: что у меня что-то неладно в середке. Старый мошенник! – Ненависть к сэру Герберту и ко всем докторам на мгновение оживила его.

– Но все-таки он что-нибудь сказал вам? – настаивала леди Эдвард.

Эти слова снова вызвали в его памяти мысль о «небольшом новообразовании в области пилоруса», о болезни и физическом страдании и медленно подползающей смерти. Ужас и отчаяние снова овладели им.

– Ничего особенного, – пробурчал он, отворачивая лицо.

– Так, может быть, на самом деле ничего серьезного, – попыталась успокоить его леди Эдвард.

– Нет, нет! – Старик воспринял ее легкомысленную надежду на лучшее как личную обиду. Он не хотел отдаваться во власть судьбы, сказав страшную правду. И в то же время он хотел, чтобы к нему относились так, словно правда была уже высказана, чтобы к нему относились с должным состраданием. – Дело плохо. Дело очень плохо, – повторил он.

Он думал о смерти – о смерти, которая в образе новой жизни растет и растет у него в животе, как зародыш в матке. Единственным, что было молодо и активно в его дряхлом теле, единственным, что буйно росло и жило в нем, была смерть.

Кругом по стенам мастерской висели отрывочные воспоминания о жизни Джона Бидлэйка. Два маленьких пейзажа, написанные в садах Пинчио в те дни, когда Рим только что перестал быть владением папы, –