Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

Пока мистер Пирс сидел, преисполненный спокойной вежливой властности, и изучал меню сквозь линзы пенсне (а когда он его не использовал, то оно модно и небрежно болталось на черном шелковом шнуре), слегка улыбаясь и хмурясь одновременно, Юджин наслаждался исходящей от него неописуемой аурой богатства, процветания и легкости. Ему казалось, что сейчас можно заполучить все что угодно, стоит только попросить; и учтивое обслуживание официанта, зависшего над мистером Пирсом с занесенным карандашом и выражением наипреданнейшего уважения на лице, и роскошь белоснежных скатертей и салфеток, тяжелого серебра, толстых ковров, и прекрасные женщины с респектабельными мужчинами, — добавляли остроты этому ощущению богатства и счастья.

Мистер Пирс продолжал изучать меню с добродушной серьезностью, время от времени расспрашивая сына с грубой, но добродушной насмешкой:

— Джоэль, — спрашивал он, — что ты хочешь? У тебя есть хоть какие-то собственные предпочтения или все придется решать мне?

— Черт возьми! — ответил Джоэль мягко и нетерпеливо. — Меня не волнует, что ты закажешь, па! Что угодно! Ты же знаешь, мне в любом случае все равно. Я съем нее, что ты закажешь. Только, — добавил он, смеясь, — я бы предпочел что-нибудь, где нет мяса. Мне бы больше понравилось, если бы ты заказал овощи.

Мистер Пирс сбил пенсне с носа и, обращаясь к Юджину с приятной, доверительной улыбкой, сказал:

— Что случилось с мальчиком, который проявляет так мало интереса к еде? Можете ли вы как-то это объяснить? Это поражает меня, это просто удивительно, — продолжал он хриплым, выразительным голосом, — видеть здорового молодого человека, который не проявляет ровным счетом никакого интереса к тому, что попадает к нему в желудок. Действительно, Джоэль, — продолжал он, обращаясь к своему сыну с некой насмешливой, но добродушной иронией, — я бы намного меньше за тебя переживал, если бы тебе немного больше нравилась пища. Это действительно трагично видеть, как мальчик в таком нежном возрасте сознательно лишает себя одного из самых больших удовольствий в жизни. Вы так не считаете? — спросил он, снова обращаясь к Юджину. — Или вы, как и мой сын, тоже обратились в вегетарианство?

— Черт возьми, нет! — тут же заверил Джоэль, смеясь своим приглушенным, энергичным, невероятно приятным смехом. — Он согласен с каждым словом, которое ты сейчас говоришь, па. Он любит хорошую еду даже больше, чем ты сам!

— Тогда я рад это слышать! — отвечал мистер Пирс одобрительно. — Я уж было начал опасаться, что наше молодое поколение вообще ни к черту не годится. Но если эти симптомы лишь единичны, — он на мгновение комично нахмурился, глядя на сына, — возможно, все не так плохо, как я думал!

— Думаю, ты и папа шикарно поладите, — пообещал Джоэль Юджину. — Он любит поесть. ион замечательный повар! Ты просто обязан как-нибудь приехать в Райнкилл, чтобы папа приготовил для тебя какое-нибудь из его блюд!

Заказ блюд проходил в той же приятной манере. Мистер Пирс заказывал очень щедро: маленькие моллюски с нежной розовой плотью, холодные, острые, восхитительные в своих совершенных ракушках, густой гороховый суп с плавающими в нем небольшими кубиками гренок; молодой цыпленок, пухлый и нежный, приготовленный на гриле, такой сочный, что казалось, он начинает таять мгновенно в тот момент, когда его кладут в рот; спаржа и картофель и несколько видов хрустящего салата, красиво смешанных в стиле, как это называют гурманы, «утомление» в большой салатнице; кофе со льдом и десерт из зрелого камамбера и соленых крекеров. Мистер Пирс и Юджин ели с явным удовольствием, за обе щеки, но Джоэль, несмотря на все их протесты и шутливые насмешки отца, которые он принимал смеясь, с очаровательным добродушием (оно вообще было одной из лучших черт его характера), придерживался своей растительной диеты с мягким упорством, которое было всегда характерно для него.

Позже, закончив ужин, они на такси отправились в центр города, в одно из летних музыкальных шоу рядом с Бродвеем, где давали премьеру английского ревю. Звездой спектакля была комическая актриса Беатрис Лилли. Юджин никогда не слышал о ней раньше, но было видно по модной и «блестящей» публике и по тому, каким образом Джоэль и другие люди приветствовали каждое ее слово и жест, что актриса была «последним писком моды», одной из тех счастливиц, у которых в дополнение к естественному таланту есть какие-то особые качества, за короткое время делающие их любимицами, объектами культа для модников.

Ревю было само по себе умным и забавным, но, кроме того, было отмечено печатью особой «стильности», «модности» и претензией на интеллектуальность, которая все больше и больше начинала отличать как театральные постановки, так и реакцию на них аудитории. Таким образом, в последующие годы, когда уже были почти полностью забыты сцены ревю и его песни и шутки, можно было до сих пор помнить ту блестящую картину жизни, которую показывало представление. При этом образ этой жизни скорее подразумевался, а не впрямую показывался. Ревю было одним из тех видов искусства, которые люди начинают «носить», как они «носят» модный наряд, или книгу, или пьесу: люди ходили на ревю больше потому, что это было «комильфо», это было то, о чем все говорили, а не потому, что они имели искреннее желание туда пойти; больше потому, что им сказали, что это «забавно», чем от сколь-нибудь глубокого убеждения, что они вправду найдут это забавным.

Таким образом, не только в шутках, песнях и сценах, но даже в смехе и аплодисментах, с которыми модная публика встречала остромодное шоу, было нечто напряженное и металлическое — новое неприятное веселье, которое входило в человеческую жизнь, источники которого, казалось, не в теплом юморе, берущем истоки от человеческой земли и крови, но в чем-то стерильном, кислом и едком. В этом неловком и, по сути, неживом веселье было очевидное желание ранить, насмехаться и вредить. И это желание шло скорее из страха, необходимости отвлечь внимание от своей собственной наготы и уязвимости нападением на какую-то другую цель, чем от какой-либо реальной жестокости или презрительной смелости души.

Этот страх и неуверенность были очевидны даже в модном и искушенном зрителе, пришедшем в театр, чтобы увидеть это модное и «интеллектуальное» ревю.

В перерыве между действиями публика устремилась вверх по проходам и вышла в фойе, и, куда ни посмотришь, кругом были очевидны враждебность, страх и неуверенность людей. По большей части аудитория была очень модно одетой: мужчины во фраках, женщины в дорогих вечерних платьях, которые обнажали их длинные белые руки, совершенство бархатных декольте