Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

— Мама быстро сдает. Она никогда не сможет прийти в себя после смерти моего брата. Она думает о нем все время: никак не может перестать, — объяснил он.

— Как давно он умер, Эйб?

— Чуть больше года назад, — сказал юноша. — Но это не имеет значения: я ее знаю, она будет помнить его до последнего дня, пока жива. И она всегда будет чувствовать такую же сильную боль.

Эта страшная, дикая картина горя незабываемо и навечно врезалась в память Юджина: огромный и грозный факт, факт, древний и вечный, и дикий, как земля, факт, которого не могли коснуться ни дурманящее забвение жизни города, ни яростный хаос улиц, ни дикий блеск десятков тысяч слепых и пыльных дней. Горе старой женщины было выше, чем самый высокий небоскреб, и тверже, чем первосортная сталь и камень; оно длилось и будет длиться вечно, когда все кости города станут пылью; и оно было похоже на горе всех женщин, которые когда-либо могли ударить себя в грудь, набросить фартук на голову и бежать, рыдая, сумасшедшей пьяной походкой. Этот факт наполнил его ужасом, гневом, чувством жестокости, отвращения и жалости.

Она была плодородной и выносливой, как земля, из которой все они возникли; и все они, преобразованные так резко и так странно ритмом жизни города, обращались с ней с исключительной преданностью и уважением: Эйб, с его унылым серым шиферным лицом частицы человеческого роя; Сильвия, с ее лихорадочным, электрическим блеском ночной жительницы; все братья и сестры со всем, что они привнесли нового, острого, чужого, гойского, кричащего, тривиального, материального в речи, одежде, манерах и убеждениях, — все они возвращались к ней с любовью, верностью и благоговением, как к некой огромной наседке от самой земли. Жизнь старой женщины была укоренена в почве двух сфер, которым она посвящала себя: синагоги и дома, и все, что выходило за их пределы, было для нее призрачным и удаленным; эта почва же была нестареющей, непривязанной ни к какому месту, вечной.

Эйб нежно любил свою маты всякий раз, когда он говорил о ней даже случайно, его голос наполнялся тихим уважением и любовью. Но он не любил своего отца: те несколько раз, когда Юджин слышал какие-либо упоминания о нем, Эйб говорил жестким и горьким тоном, называя его «этот тип» или «тот парень», как если бы он был совершенно чужим своим детям. Юджин никогда не видел отца этого семейства: все дети плохо относились к нему и настояли на том, чтобы он жил один. Эйб сказал Юджину, что он был сапожником и, видимо, человеком недальновидным и расточительным. Он никогда не был в состоянии заработать достаточно, чтобы прокормить семью, и, кроме того, как однажды заявил Эйб, был мелким тираном.

Детство Эйба было искалечено воспоминаниями о лишениях, произволе и бедности: мать и дети вели ожесточенную борьбу за выживание, и Эйб с восьми лет работал, занимаясь всяческими тяжелыми, серыми, убогими и безрадостными делами: он был газетчиком, курьером у бакалейщика, мальчиком на побегушках в офисе брокера; он печатал на машинке в агентстве по сбору платежей бесконечные бланки писем, был помощником и секретарем ректора архитектурной школы; довелось ему и пополнить ряды бледных, смуглых, блестящих от пота юнцов из районов магазинов меха и одежды, которые неустанно бегают по кишащему калейдоскопу торговых улиц с маленькими колесными тележками, заваленными женской одеждой, мужской одеждой, мехами, а также тысячами постоянно меняющихся видов кошмарного невзрачного мусора, известными под общим нерешительным названием «новинки». Кроме того, однажды он провел часть лета в Нью-Джерси, разгружая грузовики с арбузами из Джорджии, а еще довольно долго водил грузовик двух своих старших братьев, которые занимались цинковым бизнесом в «районе газовых заводов» на Ист-Сайде, между авеню А и рекой, к северу от Четырнадцатой авеню.

Как-то раз Юджин поехал туда вместе с ним: был сияющий весенний полдень, полный солнечного света и бликов на воде, искр золота и синевы. На большом пустыре вблизи заводов они увидели усевшихся в кружочек молодых уличных отморозков, играющих в кости. Рядом с рекой стояли огромные и уродливые башни газохранилищ: затем показались пристани, огромные, остро пахнущие причалы, и сверкающие воды реки — колоссальное, ликующее, играющее движение жизни на реке, мощные маленькие буксиры, столпотворение судов, баржи, груженные цепочками ржавых грузовых автомобилей.

Пока они шли через все великолепное уродство и разруху этого района с его пустырями, полными ржавчины и мусора, его трущобного вида улицами, состоящими из довольно ветхих кирпичных многоквартирных домов, его обширными заводскими корпусами (цистерны газохранилищ и блестящие стекла окон) и, наконец, с его чистыми, холодными, сияющими, полными силы и радости водами реки, — района, испещренного шрамами от невыразимого ужаса запустения и уродства и в то же время переполненного мощным грубым торжеством света, неба и проточной воды, — сочетания, которое встречается только в Америке и для которого еще ни один язык не придумал подходящего слова… Пока они шли по улице, опасные голубые снаряды пустых бутылок начали взрываться на тротуаре вокруг них; они осмотрелись, пытаясь понять хотя бы, из какого квартала на них ведется эта атака, но на улице было пусто, за исключением молодого бандита, который прислонился к гнилому косяку закрытой двери, засунув руки в карманы и изобразив на своем худом суровом прыщавом ирландском лице гримасу невинности. Улица была зла, тиха и безлюдна, но, когда они повернулись и пошли, бутылки снова начали взрываться на тротуаре вокруг них осколками зловещего голубого цвета.

Эйб жестко ухмыльнулся: он, казалось, вообще ни в малейшей степени не удивлен и не возмущен убийственной хитростью и скрытностью нападения, равно как и его непристойной и трусливой бесполезностью. Он пояснил, что этот район был одним из худших в городе: именно здесь была штаб-квартира весьма опасной криминальной банды. Не единожды бандиты врывались в цинковый магазин его брата и грабили его; Эйб и все его братья, будучи евреями, были вынуждены с детства драться, пуская в ход все что попало: ноги, кулаки, зубы и когти, дубинки и камни, — с молодыми ирландскими головорезами и бандитами, которыми просто кишел этот район. Таково было его детство: он рассказал Юджину множество историй о кровавых боях, которые шли прямо на этих тротуарах, о мальчиках, пораненных, искалеченных или ослепленных в диких схватках. Как-то раз одному мальчику, по словам Эйба, на пристани в драке «до смерти» противник выдавил глаз большим пальцем: а другому в бою двух местных банд в буквальном смысле вышибли мозги огромным камнем, брошенным рукой врага. Таким образом, на