Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

Так насколько же слаще будет погрузиться в самый глубо­кий, самый древний из всех снов - в материнское лоно смерти, где обитает пустота и по­кой, не знающий пробуждения! Бесконечное жужжание колёс мысли и желания, наконец, смолкнет, и меня поглотит ночь, чья мгла не кишит незримыми тварями и которую не всколыхнёт ни одна утренняя звезда!

И всякий раз, когда сходились враждующие армии и близился день битвы, я в жар­кой спешке летел им навстречу, чтобы первым оказаться на бранном поле и с радостью встретить самую страшную погибель. Сам я не сражался, потому что не хотел убивать тех, кто не желал смерти, как желал её я. Но если бы на поле битвы выходили воины, как я, жаждущие смерти, с каким рьяным неистовством я поражал бы их, чтобы, подобно ангелу Азраилу, даровать им долгожданный покой! Ибо я относился к своим собратьям не с ненавистью, а с любовью и готов был с усердием перетащить их, всех до одного, из обжи­гающего воздуха жизни в целительную тишину гробницы. Но они не искали смерти, и я не дарил им её, хотя всё упорнее искал её для себя. Зрение моё обострилось настолько, что я тут же узнавал стервятников, кружащихся над роковым полем, даже если они были так далеко, что казались лишь пылинками в солнечном луче. Завидев их, я стремительно бе­жал в ту сторону и не останавливался, пока они не оказывались прямо у меня над головой.

Однажды сидя в степи, ослабев от горя, я увидел, что ко мне стремительно прибли­жается отряд конных всадников, обезумевших от животного страха. Я вскочил и кинулся к ним навстречу, махая руками и крича, как кричит пастух, чтобы повернуть стадо. Вздыбленным валом, поднявшимся свирепым ветром, неумолимо сметающим всё на сво­ём пути, они налетели прямо на меня. Ах, вот это воистину был кипучий поток - громо­подобная череда живых, железнобоких волн, гонимых вперёд ураганом страха! На мгно­вение я почувствовал копыта и знал, что меня подмял кто-то из всадников - но чувства тут же исчезли, и какое-то время не было совсем ничего. Я проснулся в тишине, и мне по­казалось что я умираю, что я почти пересёк невидимую черту и через секунду наступит вечное и бесконечное ничто. Потом снова наступила пустота. «Наконец-то я умер, меня больше нет! - подумал я. - Мои странствия закончились». И с этой мыслью меня обожгло адское отчаяние: ибо я продолжал думать!

- О Боже! Горе мне! - возопил я. - Хотя больше я ничего не вижу, не слышу, не чув­ствую ни запаха, ни вкуса, ни прикосновения, и тело моё покинуло меня, я всё равно остаюсь Агасфером, Странником, и должен всё так же идти и идти без конца, слепой и глухой, чрез неведомые пустыни, незнакомые человеческим чувствам, - и мне уже нико­гда не обрести покоя! Увы! Смерть - это не смерть; ведь она лишь протыкает кожаный чехол бутыли, но не проливает на землю вино жизни! Горе мне, горе! ибо я не могу уме­реть!

Но тут я почувствовал в пальцах лёгкую судорогу и громко воскликнул от счастья: тело моё осталось со мной! Ликуя, я вскочил на ноги и весь израненный и хромой, с пере­битой рукой, заковылял вслед Смерти, надеясь, что она всё-таки откроет мне тайну вечно­го покоя. Я был жив, но у меня оставалась надежда, ибо Смерть была ещё впереди! Я был жив и пока ещё не умирал. Кто знает? - может, я ещё отыщу ту дивную ночь, где нет ни звёзд, ни облаков! Я ещё не перешёл в страну мёртвых и пока продолжал жить! Кто знает, может, мои соплеменники-мудрецы из германских краёв действительно окажутся правы! Так, примерно с час, я безудержно радовался и ликовал.

Глава 12. Вечный жид

Была полночь, и духота стояла адская. Весь день воздух ни разу не шелохнулся. Земля, по которой я шёл, была совершенно плоской, как море, когда-то покрывавшее её. Сердце моё еле билось, и я страшно устал, как человек, слишком уставший, чтобы заснуть сразу, и даже во сне продолжающий трудиться не покладая рук. Глаза мои слипались, но я продолжал идти. Кровь в моих жилах текла так же вяло, как медлительная вода в много­численных речушках, попадавшихся на моём утомительном пути. Я не терял надежды по­встречать тень, которая одновременно была и не была смертью.

Но то, что я поведаю вам сейчас, не было сном. Ровно в полночь я подошёл к воро­там большого города, и стражники впустили меня. Словно призрак в ночном сновидении, я бродил по его древним, благородным улицам, никого не зная и позабыв о себе, и нако­нец вышел на площадь, где возвышалась огромная церковь, и мне показалось, что крест на её шпиле усыпан теми самыми звёздами, к которым он был вознесён. «Господи Иисусе!» - подумал я про себя и, подойдя поближе, толкнул дверь, ведущую на колокольню. Она оказалась не заперта. Опираясь на палку, я принялся подниматься по винтовой лестнице, покуда не выбрался к открытому небу. Но лестница не кончалась, а витками вела меня всё дальше и дальше, к звёздам. Я поднимался всё выше, до самого неба, пока не оказался у подножья каменного креста.

Боже мой! Сколько неспешных, неспокойных столетий проплыло мимо с тех пор, как я стоял возле креста мук и позора! Бог так и не утомился от Своей жизни, но я устал всем своим нутром; устал настолько, что усталость стала частью моего существа и я почти перестал замечать её. Теперь же над каждым людным городом в почести и славе возвы­шался крест, окружённый звёздами! Я вскарабкался на купол и полез вверх по украшен­ному резьбой столбу креста; жилы мои были словно сталь, а мышцы высохли и затверде­ли, покуда не стали крепкими, как у тигра или громадного змея. Я взбирался всё выше и выше, пока не долез до огромной поперечной перекладины. Я закинул на неё руки, как делал всегда, обвил столб ногами и повис на высоте трёхсот футов над городскими кры­шами.

Пока я висел, взошла луна и моя тень, тень Агасфера, легла на крест, закрыв собой свет Плеяд. И тут тупоголовая Природа словно обиделась на меня, не поняв моего убогого приношения, и на небо вдруг налетели тучи, словно стервятники, взявшиеся неизвестно откуда. Они подымались и наплывали со всех сторон, вскоре закрыв собой луну, и их ста­новилось всё больше, пока они не собрались прямо над крестом. Когда они сомкнулись, сверкнула