Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

взгляда так и остался на лице Рейчел, и грустная полуулыбка витала над детскими пальчиками, в которых дело­вито мелькали вязальные спицы. Мануфактурщик ушёл вслед за священником, и Полварт поднялся к себе в комнату: он никогда не мог долго оставаться без молитвы. Как только Рейчел осталась одна, она опустила руки, закрыла глаза, и губы её беззвучно зашевели­лись, доверчиво и серьёзно. И если кто-то воистину преклонял ухо к этому маленькому домику, его обитатели были воистину блаженны. Если же нет, то, по крайней мере, у них было утешение милостивой, неумолимо приближающейся смерти. Только что если в глу­бинах преисподней есть ещё более глубокий ад? И разве до прихода медлительной Смер­ти любящее сердце способно вынести то бремя, которое возлагают на него глупые разго­воры о Случайности или ещё более глупые разговоры о Судьбе? И всё же, я предпочёл бы тянуть на себе эту сокрушительную ношу и умереть среди друзей, мучительно прощаясь с ними навсегда, нежели, подобно Джорджу Баскому, шагать по жизни, помахивая лишь

лёгким саквояжем довольства такой долей. Мир - это бестолковый хаос, обречённый на погибель, если никто не творил его и он действительно является беспомощной случайно­стью, которой уже никто не может помочь, - этаким парником, где растут дети железной Необходимости. И есть ли проклятие хуже существования, единственное спасение от ко­торого можно обрести в сомнительной смерти?

Мистер Дрю догнал Уингфолда, и они вместе пошли в Гластон.

- Правда, сегодня было замечательно? - спросил мануфактурщик.

- Воистину, Бог избрал немощное мира, чтобы посрамить сильное, - отозвался свя­щенник. - Оказывается, дух здравого рассудка может говорить и через фантазии умали­шённого. А как вы? Услышали какие-нибудь ответы на свои вопросы?

- Наверное, они там есть, - ответил Дрю, - да только я так увлёкся и самой истори­ей, и её стилем, и тем, как мистер Полварт её читал, что напрочь позабыл, о чём думал, когда шёл к нему в гости.

Возле лавки они распрощались, и священник пошёл дальше.

Глава 14. Внутренняя борьба

Было ещё не очень поздно, и он зашёл в особняк справиться про Леопольда. Хелен приняла его с обычной холодностью, которая отчасти служила ей защитой, потому что в присутствии священника ей всегда чудился некий упрёк, но которая, словно завеса, меша­ла ей увидеть подлинный характер Уингфолда и понять его. Она сказала, что Леопольду немного легче, и священник отправился домой размышляя, как было бы чудесно, если бы Бог забрал мальчика к Себе.

Хелен всё больше и больше притягивала его. Он не мог не восхищаться силой её ха­рактера, даже если эта сила растрачивалась впустую - или ещё хуже чем впустую; её пре­данность брату тоже была прекрасна, несмотря на портившие её пятна себялюбия. Её нравственные мерки были отнюдь не возвышенными, а духовная натура пока не проявля­лась совсем. И всё же она удивительно выросла, особенно если вспомнить, какой она ка­залась раньше, до прихода забот и несчастья. Однажды вечером, выходя от Леопольда, Уингфолд услышал, как она поёт, остановился на лестнице послушать и изумился. Её го­лос уже не был безжизненным и скучным, как прежде, но, ничуть не утратив былой гиб­кости, звучал волнующе и прозрачно, и в нём слышалось подлинное чувство. Его звуки разносились по дому, словно листья на крыльях шального западного ветра из сонета Шел­ли, и с этого момента желание священника помочь ей приняло новое направление, с каж­дым днём становясь всё сильнее и сильнее. Но поскольку проходили часы, дни и недели, а это желание никак не могло отыскать себе выход, оно превратилось в почти безнадёжные, созерцательные размышления над лицом, обликом, сердцем и душой женщины, которой он так горячо хотел помочь, и вскоре он уже любил её, со страстью мужчины и сострада­нием пророка.

Он видел, что что-то должно было произойти в ней самой; может быть, ей нужна была какая-то спасительная встряска под маской несчастья и крушения? Должна была распахнуться какая-то дверь, или слететь крыша, или взорваться какая-то скала, чтобы свет и воздух могли свободно летать по обители её души - ведь без этого душе никогда не обрести той царственной статности, какой отличалась её хозяйка. Каким бы образом ни должна была свершиться эта перемена, он решил терпеливо ждать, не появится ли у него случая сослужить ей пусть самую убогую, самую незаметную службу, и ждал, безмолвно и сдержанно, чтобы ненароком не навредить ей самонадеянным словом, ещё более замо­розив и без того запоздалые бутоны её весны. Ах, как ему хотелось оказаться рядом, когда её спящая душа, наконец-то начнёт просыпаться! И если бы, пробудившись, первым она увидела именно его! При этой мысли сердце его неизменно вздрагивало от упоительного

предвосхищения, но тут же конфузливо сжималось от собственного бесстыдства. Нет, он не станет, он не посмеет даже смотреть в её сторону! Уингфолд обвинял и презирал себя за то, что земные побуждения и чувства смешались с бескорыстным и истинным стремле­нием помочь. И потом, разве она уже не избрала Баскома желанным другом своего серд­ца?

Только вот от сердца ли был её выбор? Ведь какое сердцам дело до общего неверия? Никакого. Однако в мире всё-таки бывают сердца, которых вполне может соединить об­щая вера в неведомого бога, и мысль о том, что Хелен, то приближавшаяся к границе между царством этого мира и Небесным Царством, то снова отступавшая от неё, может удалиться в пустыню неверия и сознательного безбожия с таким проводником, доставляла Уингфолду почти невыносимые мучения. Порой мысль о возможности - нет, даже веро­ятности такого исхода (ведь подобные несообразности то и дело становятся реально­стью) - грозила разрушить всю ткань его веры, несмотря на все богословские и философ­ские доводы, которые он мог привести в пользу противного. Ему казалось, что сама воз­можность такого союза опровергает существование Бога более всех иных доводов, вместе взятых. В такие минуты сердце его содрогалось до самых глубин, и на какое-то время он затихал перед невидимым Богом или искал уединения - но не там, где светило солнце и журчала вода, а под сенью сосновой рощи, где свет казался приглушённым, а ветра почти не было. Там, где высокие зелёные купола взмывали вверх на сотнях стройных колонн, убегающие вдаль проходы, казалось, вели его в родовой дом теней, и его собственная ду­ша тенью горя и страха бродила по сумрачным покоям угрюмого храма, он склонялся пе­ред Извечным, собирая в кулак все свои силы, и мучительно, глубочайшим усилием воли, пытающейся обрести себя, выдавливал: «Не моя воля, но Твоя да