Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

Иногда он озадаченно спрашивал себя, с чего началась эта слабость (как он её назы­вал) и как она успела приобрести над ним такую власть. Он не мог сказать, что сознатель­но приложил к этому руку, да, собственно, не знал ничего такого, против чего ему следо­вало бы бороться. Разве эта любовь не была плодом его естества - естества, которого он не создавал и которое было ему неподвластно, и источником которого был либо Бог, либо бессознательная Судьба? В последнем случае, как ему было подчинить сдержанному и самоотверженному рассудку безрассудное «я», порождённое нерассуждающим «Я», кото­рое всё-таки было больше него - ведь случайные причуды этого «Я» и были источником его сильнейших чувств, ярчайшего напряжения мысли и высочайших и самых желанных идеалов. Если же, с другой стороны, он родился от Бога, то пусть Бог обо всём этом и по­заботится: ведь то, что принадлежит Его естеству, не может быть дурным или незначи­тельным в глазах Того, Кто создал человека по Своему образу и подобию. Только, к сожа­лению, образ этот так исковеркан, что его воля может в любую минуту воспротивиться воле Бога! Так откуда же взялась эта его любовь: из Божьей воли или из воли человече­ской? И неужели нельзя нести эту любовь по-Божьему, чтобы всё в ней было благочести­во и без греха? Он долго (и покамест тщетно) бился над этим вопросом и сам себе удив­лялся, что всё это время не только не утратил способности проповедовать, но делал это честно и с радостью.

В своих метаниях Уингфолд как никогда чувствовал, что если Бога нет, то его душа - это всего лишь утлая, залатанная лодчонка, брошенная на волю неуправляемой и безжа­лостной стихии беспорядочной вселенной. Часто он очертя голову бросался в эту непро­ницаемую тьму, взывая к Богу, и неизменно выносил оттуда искру света, которой было довольно для того, чтобы подержать в нём жизнь и заставить его вернуться к работе. А там, воскресенье за воскресеньем, на одном и том же месте сидела девушка, которую он (и отнюдь не мельком) раз десять видел на неделе, возле постели брата. Но только отсюда, с открытой уединённости кафедры, он осмеливался обратиться к ней с могучими словами, которые ему так хотелось излить прямо её страждущему сердцу. И там, воскресенье за воскресеньем, на лице, которое он любил, явственно отражалось внутреннее смятение сердца, которое он любил ещё больше; и сердце это покуда не ведало искупления! Ах если бы он мог хоть малым ветерком оживить его и пробудить в нём надежду! Всякий раз ко­гда он поднимался на кафедру проповедовать, его душа переполнялась тем словом, кото­рое он нёс людям. Это было не тайное послание для одного слушателя, но слово для исце­ления народов; однако он говорил и для неё, и для всякого, кто готов был услышать и по­верить, и потому говорил со свободой и достоинством пророка. Но когда он видел её вне церкви, то не осмеливался даже на мгновение задержать глаз на её лице и лишь украдкой срывал цветочек мимолётного взгляда, когда думал, что она не видит его. Однако она ло­вила на себе его взгляд куда чаще, он подозревал, а иногда, даже не видя, чувствовала его. И потом в поведении священника - в том, что он никогда не настаивал на своих правах и старался как можно менее вторгаться в пределы её личных мыслей и чувств; что он как будто старался подобрать полы своей одежды, чтобы никому не помешать своим присут­ствием, но в то же самое время просто и преданно служил её брату, ни единым взглядом не ища её одобрения, - было что-то такое, чего благородная сторона её души не могла не заметить и не попытаться понять.

Для Уингфолда это было время тяжких борений. Со всех сторон на него напирали сомнения и страхи, и ему чудилось, что под этим напором крепкий дом его жизни вот-вот развалится. Но он продолжал держаться - и жил, и, сам того не зная, возрастал, хотя ему казалось, что он всего лишь пытается выжить. Пожалуй, именно тогда он написал стихи, которые позднее я нашёл среди его бумаг.

За свой порог я выбежал, готов Исполнить то, что мне велел Отец, Но тотчас в буйном вихре праздных слов Заглохли песни преданных сердец. Я в страхе оглянулся, но меня Свалили с ног удушливой волной Тьмы мерзких чудищ, стаи воронья, Свет застилая чёрной пеленой. Где ж дом Его? Где стены и очаг? Неужто мне и впрямь приснился он? Хлеб послушанья, свет небесных благ, Покой и мир - всё скрылось, словно сон!

Тружусь я, тьмой и скорбью окружён, Вдруг - солнца луч! И я - у ног Отца, Где радость и надежда без конца!

Глава 15 На лужайке

Леопольд начал покашливать, и лихорадка не отпускала его. Каждый день после обеда щёки его неизменно окрашивались яркими пятнами румянца, а в глазах появлялся жёсткий блеск. В такие минуты он начинал говорить, беспрестанно и горячечно, и гово­рил, в основном, о будущем суде. Для Хелен всё это было крайне мучительно, и она при­зналась себе, что, не будь рядом Уингфолда, её нервы просто не выдержали бы постоян­ного напряжения. Каждый раз, когда в доме появлялся мистер Хукер, Леопольд настаивал на том, чтобы судья зашёл к нему, и уговаривал того не позволять жалости к его физиче­ской слабости стоять на пути сурового лекарства, которое закон предписывал его мораль­ному состоянию. Однако теперь, даже начнись судебные процедуры немедленно, болезнь

вполне могла опередить закон в борьбе за жизнь Леопольда. Фабер с самого начала со­мневался, что Лингард выздоровеет от последствий долгого обморока на кладбище, и вскоре всем стало ясно, что у мальчика сильно поражены лёгкие. Он кашлял всё сильнее и начал худеть, хотя, казалось бы, худеть ему было уже некуда.

Однажды Фабер признался Уингфолду, что в борьбе с болезнью Леопольда ему сильно мешает то, что он сражается с врагом, о котором ничего не знает.

- Паренёк явно несчастен, - сказал он, - и если это продлится ещё хотя бы месяц, я буду вынужден признать себя побеждённым. У него много жизненных сил, но они почти на исходе, и если всё останется без изменений, к тому времени у него разовьётся скоро­течная чахотка.

- Что ж, делайте для него всё, что только можно, - ответил Уингфолд, но