Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

Иоанн, вспомнил и рассказал её уже потом, после того, как продиктовал всё остальное? Или её хорошо знали все евангелисты, только ни один из них ещё не успел в достаточной мере исполниться духом Друга грешников, чтобы отважиться записать её и выставить на всеобщее обозрение?

Но это не очень важно, потому что история явно подлинная. Подумать только! - чтобы именно она, история о милосерднейшей праведности, блаженной сиротой скиталась по миру буквы, словно серая голубка обетования, которой негде приклонить голову! Что­бы из всех именно эта история оказалась изгоем и бродягой - но каким желанным и доро­гим! Я слышал, что некоторые манускрипты приютили её в конце Евангелия от Луки. Только это и правда неважно; главное, чтобы в неё можно было верить, а мне кажется, что она просто не может не быть правдивой: уж очень всё это на Него похоже! И даже если этот рассказ так и будет бесприютно бродить по Евангелиям, не отыскав себе пристанища, в этом нет ничего страшного, если найдутся сердца, где он сможет свить себе гнездо и вы­вести птенцов.

А может, эту историю рассказала сама женщина, и кто-то ей поверил, а кто-то нет, как самарянке у колодца? Ах, какие взгляды скрестились на ней в тот день! Свирепый град презрения от фарисеев - и свет вечного солнца от Христа!.. На днях в одном старом миракле[47] я как раз читал, что каждый из тех, кто смотрел на Иисуса, писавшего пальцем на песке, вдруг подумал, что Тот записывает все его грехи, и страшно перепугался, как бы стоящие рядом не узнали обо всех его прегрешениях. И всё же, как бережно Он обхо­дился даже с теми, для кого Ему приходилось быть обоюдоострым мечом! И как бережно поступил с той, кого защитил от людской грубости и греха! «Пусть тот из вас, кто без гре­ха, бросит первый камень!» И грешники ушли, а за ними и женщина - чтобы более не грешить. И ни одного упрёка! Ни одного слова, которое разбудило бы в сердце огненных змей! Только одна просьба: больше так не делай. Мне кажется, что эта женщина уже ни­когда более не прелюбодействовала. А вы как думаете, Леопольд?

Как раз на этих его словах Хелен подошла сзади к креслу брата. Священник лежал на траве, и ни он, ни Леопольд не заметили её.

Глава 16. Как Иисус говорил с женщинами

- Но тогда почему Он совсем не так милосердно поступал с хорошими женщинами? - просил Леопольд.

- Почему вы так решили? - удивлённо откликнулся священник.

- А помните, как Он ответил собственной матери, когда в Кане на свадьбе кончилось вино? «Что Мне до тебя, женщина!»[48]

- Тут нам, пожалуй, следует обратиться к греческому оригиналу, - ответил Уинг- фолд. - Наши переводы не совершенны. Должно быть, она хотела похвастаться всем, ка­кой Он необыкновенный, а Он подумал, что она совсем не понимает, зачем Он пришёл в мир. Её мысли были настолько не похожи на Его мысли, что Он сказал: «Что у нас обще­го!?» Это было горькое стенание Бога о том, как отдалился от Него сотворённый Им чело­век. Может быть, Он подумал: «Как же ты тогда перенесёшь всю жуткую правду, когда она совершится?» Но при этом Он смотрел на неё, как всякий добрый сын должен смот­реть на мать, и она не прочла в Его глазах упрёка, потому что немедленно, даже не усо­мнившись в том, что Он исполнит её желание, велела слугам делать всё, что Он скажет.

- Надеюсь, это и в самом деле было так, - сказал Леопольд, - потому что хочу дове­рять Ему до конца. Но тогда что вы скажете о той женщине, которая пришла просить у Него исцеления для дочери? Разве это было не жестоко - говорить ей про псов, поедаю­щих хлеб детей?

- Нельзя судить о слове, пока не поймёшь породивший его дух. Позвольте, я задам вам один вопрос: что вы считаете величайшим доказательством искренней дружбы?

- Ну, это слишком сложный вопрос. На него сразу не ответишь.

- Может, я не прав, но мне кажется, что величайшим плодом дружбы, по крайней мере, со стороны старшего друга, будет разрешение, а ещё лучше - призыв разделить его страдания. И обратившись со столь трудным словом к несчастной сирофиникиянке, Гос­подь оказал ей великую честь. В тот миг Он специально повёл себя с ней, как еврей с язычником, чтобы ради всего мира иудеев и язычников открыть Своим ученикам-евреям, какого они духа, и показать, каких чудесных людей они презирают в своей гордыне из­бранности. Он позволил ей пострадать вместе с Собой ради спасения мира. На минуту об­лако осенило их обоих, но какой дивной славой просияли в её сердце Его следующие сло­ва! Он говорил с ней так, будто её собственная вера протянула руку к Небесам и взяла от­туда то, чего искала. Признаюсь, - помолчав, продолжал Уингфолд, - что в своё время эти отрывки тоже тревожили меня. Только сдаётся мне, что ни одна Божья истина не даст нам покоя, покуда не станет для нас силой и светом, открыв свою истинную сущность сердцу, доросшего до её осознания. Это и есть первые признаки грядущего понимания и радости: беспокойство и вопрос

А вот, кстати, ещё один отрывок. Хоть он и очень не сильно меня смущает, всё равно я никак не могу понять его до конца. Когда Мария Магдалина приняла Хозяина Смерти за садовника - садовника в саду могил! если подумать, она не очень ошиблась, верно?... И вообще, какая прелесть: принять Иисуса за садовника! Как всё-таки святое и смиренное, святое и повседневное встречаются на каждом шагу! Только послушайте их разговор в то утро, которое для Иисуса уже стало утром вечного, бескрайнего мира, но вокруг Марии всё ещё вились тени нашей тесной жизни. Я читал его как раз сегодня, так что могу пере­сказать слово в слово. «Жена! что ты плачешь? кого ищешь?» - спросил Он. - «Господин! если ты вынес Его, скажи мне, где ты положил Его, и я возьму Его», - ответила она. - «Мария!» - позвал Он её. - «Учитель!» - узнала Его она. - «Не прикасайся ко Мне, - ска­зал Он, - ибо Я ещё не восшёл к Отцу Моему; а иди к братьям Моим и скажи им: восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу