Дом профессора - Уилла Сиберт Кэсер

ценности – всего семь, как вы помните, и из них только три увлекают вечно. С богословами пришли строители соборов: скульпторы, витражники и живописцы. Они могли бы, не кощунствуя, немного изменить молитву и сказать: «Да будет воля Твоя, яко на небеси, и в искусстве». Разве может она свершиться где-то еще, кроме как на небесах? Но, кажется, наше время вышло. Может быть, на следующей неделе вы, Миллер, расскажете мне, что, по-вашему, дала нам наука, кроме повышенного удобства жизни.

Когда молодые люди потянулись из аудитории, миссис Сент-Питер и Макгрегор вошли.

– Годфри, я хотела пригласить тебя со мной к электрику, но не буду настаивать. Скотт хочет позвать тебя на озеро, и день такой чудесный, тебе правда стоит поехать.

– Машина снаружи. Мы только завезем Лиллиан домой, а вы, доктор, возьмете купальный костюм. Кстати, мы слышали часть вашей лекции. Для меня до сих пор загадка, как вы уживаетесь с методистами.

– Ты знаешь, Скотт, я хотела бы, чтобы он один раз обжегся, – сказала Лиллиан, когда они выходили из здания. – Чтобы он перестал разговаривать с этими толстощекими мальчишками, будто они разумные существа. Ты унижаешь себя, Годфри. Мне даже немного стыдно.

– Сегодня я действительно чуточку увлекся. Жаль, что вы оказались рядом. Есть там один парень, Тод Миллер, неглупый, и он провоцирует меня на споры.

– И все же, – пробормотала жена, – едва ли достойно думать вслух в такой компании. Это довольно безвкусно.

– Спасибо за подсказку, Лиллиан. Больше не буду.

Скотту понадобилось всего двадцать минут, чтобы добраться до озера. Он остановил машину у клочка пляжа, который Сент-Питер купил себе много лет назад; маленький треугольник песка, вдающийся в воду, с купальней и семью лохматыми соснами. Скотту нужно было повозиться с машиной, и профессор разделся и вошел в воду раньше него.

Когда Макгрегор наконец был готов купаться, тесть оказался уже довольно далеко. Он плыл стилем овер-арм[13], держа голову и плечи над водой. На голове у него была резиновая шапочка вроде шлема – он все время привозил такие из Франции в больших количествах. Эта была ярко-красная и казалась продолжением тела – руки и спина профессора за лето на озере загорели до цвета терракоты. Голова и мощные загребающие руки создавали яркий красный узор на лиловато-синей воде. Шапочка выглядела живописно – голова в ней казалась закованной, маленькой и напряженно живой, как головы воинов в тесных архаичных шлемах на фризе Парфенона.

К пяти часам Сент-Питер и Макгрегор оделись, легли на песок, закутавшись в пыльники, и закурили. Вдруг Скотт захихикал.

– О, профессор, помните вашего английского друга, сэра Эдгара Спиллинга? На следующий день после встречи у вас дома он пришел ко мне в «Геральд» узнать кое-какие факты, о которых вы из скромности умолчали. У меня над столом висят разные карточки с девизами, и он, уходя, обратил внимание на одну, «НЕ СТУЧАТЬ», и спросил: «Позвольте узнать, почему у вас нет этого объявления на внешней стороне двери? Я не заметил другого способа войти». До таких людей никогда не доходит, да? Он и правда поехал смотреть поместье Марселлусов – кажется, вся эта история его заинтересовала. Доктор, неужели вы позволите им назвать усадьбу в честь Тома?

– Мой дорогой, как я могу им помешать?

– Но вам же это наверняка не нравится, да?

Профессор начал закуривать другую сигарету и долго возился. Наконец прикурив, он приподнялся на локте и посмотрел на Макгрегора:

– Скотт, ты должен понимать, что я не могу давать советы Луи. Он совершенно последователен. Он намного щедрее меня и намного больше делает для людей, и мои предпочтения были бы для него непостижимы. Я также не могу говорить с тобой о его делах, это было бы некрасиво.

– Понимаю. Извините, что он меня так бесит. Каждый раз говорю себе, что в следующий раз не поведусь, но выходит как всегда.

Скотт достал трубку и некоторое время лежал молча, любуясь золотыми отблесками на воде и на крыльях пролетающих чаек. Он глядел задумчиво, почти печально. Он был хорош собой: выгоревшие на солнце светлые волосы, отличные зубы, привлекательные глаза, как правило, мрачноватые, если только он не смеялся в голос, маленький, красиво очерченный рот, прячущий беспокойство в уголках. В лице было что-то угрюмое и недовольное. Профессор очень сочувствовал зятю: тот был слишком хорош для своей работы. Скотт обрадовался, когда его злободневные стишки и «воодушевляющие» передовицы впервые обрели успех, потому что это позволило ему жениться. Теперь он мог продавать столько бодрящих статей, сколько успевал написать, на любую тему, и ненавидел это занятие. Он рано наметил себе целью сотворить нечто прекрасное и чувствовал, что зря растрачивает жизнь и таланты. Новое художественное объединение поэтов приводило его в ярость. Когда друзья серьезно обсуждали новый роман, для Скотта это было пыткой. Сент-Питер знал, что бедняга по временам отчаянно страдает. Уязвленное тщеславие грызло его внутренности, как лисенок – спартанского мальчика, и лишь глубокие морщины на молодом лбу и подергивание уголков рта выдавало внутренние мучения.

Недавно студенты устраивали историческую постановку в память о подвигах раннего французского исследователя Великих озер. Они попросили Сент-Питера сделать для них живую картину, и он срежиссировал сцену, которая его очень позабавила, хотя не имела никакого отношения к теме. Он поставил двух своих зятьев в шатре, увешанном коврами, чтобы изобразить встречу между Ричардом Плантагенетом и Саладином перед стенами Иерусалима. Марселлус в зеленом халате и тюрбане сидел за столом с картой, раскинув руки – разумно, терпеливо убеждая в споре. Плантагенет стоял, в руке шлем с плюмажем, квадратная голова с желтыми волосами надменно вздернута, бездумный лоб грозно нахмурен, губы искривлены, свежее лицо полно высокомерия. Эта живая картина не привлекла особого внимания, и миссис Сент-Питер сухо заметила мужу, что, к сожалению, никто не понял его маленькой шутки. Но профессор остался доволен картиной и счел ее вполне справедливой по отношению к обоим молодым людям.

VI

Как-то ясным октябрьским днем профессор пришел домой раньше обычного. Свернул с дорожки на газон, намереваясь войти из сада через открытое французское окно, но на миг задержался снаружи полюбоваться картиной внутри. Гостиная была полна осенних цветов – георгинов, диких астр и золотарника. Красно-золотой солнечный свет лежал яркими лужицами на толстом синем ковре и рисовал туманные ореолы вокруг обитых синим кресел. Глядя снаружи, профессор оценил насыщенный, глубокий эффект осени, нечто, рисующее образ октября гораздо острее и сладостнее, чем красные клены и обрамленные астрами дорожки, по которым он шел домой. Его поразила мысль: времена года иногда выигрывают оттого, что