Дом профессора - Уилла Сиберт Кэсер

уверен: Скотт проголосует против Марселлуса, если кандидатура последнего когда-нибудь дойдет до баллотировки. «Знаешь, Скотт в некоторых вещах как ребенок, – сказал друг. – Он за что-то невзлюбил Марселлуса и говорит, что тайное голосование – единственный способ достать его там, где это не заденет миссис Сент-Питер».

За супом профессор изучал лицо жены в свете свечей. Оно совсем не походило на лицо той женщины, которая в момент его прихода смеялась вместе с Луи, и особенно изменилось после совета по поводу Клуба искусств и словесности. Стало, как ему показалось, слишком жестким для орхидейного бархата в волосах. Верхняя губа удлинилась и окаменела, как всегда, когда жена сталкивалась с сопротивлением.

«Что ж, – размышлял профессор, – занятно будет посмотреть, что она сможет сделать со Скоттом. Выйдет интересный эксперимент».

VII

В начале ноября случилась живописная метель, и в тот день Кэтлин позвонила отцу в университет с просьбой: зайти к ней по пути домой и помочь ей выбрать новые меха. В четыре часа, подходя к аккуратному бунгало Макгрегоров, профессор увидел перед домом «пирс-эрроу» Луи с Недом, шофером и садовником, за рулем. Тут из дома вышла Розамунда, одна, и направилась по дорожке к тротуару, не заметив отца. Ее лицо приобрело особую надменность; брови были сдвинуты над переносицей. Изгиб красивых губ устрашал. Профессор заметил также кое-что новое – шубу из мягкого серого меха с лиловым оттенком, совершенно скрывающую широкие, слегка сутулые плечи, которые он не одобрял в своей поистине прекрасной дочери. Он окликнул ее, очень заинтересованный:

– Погоди-ка, Рози. Я этого меха раньше не видел. Необыкновенно тебе идет. – Он погладил рукав дочери с явным удовольствием. – Знаешь, эти вещи с каким-то затаенным пурпуром и лавандой на тебе смотрятся просто потрясающе. Оттеняют твой цвет лица, и он становится еще красивее. Ты только недавно начала их носить. Вкус Луи, я полагаю?

– Конечно. Он все для меня выбирает, – гордо сказала Розамунда.

– Что ж, у него хорошо получается. Он знает, что тебе подходит. – Сент-Питер продолжал с удовлетворением разглядывать дочь. – А Кэтлин покупает новые меха. Ты ей советовала?

– Она мне не говорила, – сдержанно ответила Розамунда.

– Нет? А это как называется, какой зверь? – бесхитростно спросил он, снова поглаживая мех голой рукой.

– Это таупе.

– О, кротовый мех! – Профессор слегка отступил. – Лучше не придумаешь для твоего цвета лица. А теплый?

– Очень теплый – и такой легкий.

– Понимаю, понимаю! – Он взял Розамунду под руку и проводил к машине. – Передай Луи мои комплименты за удачный выбор.

Машина плавно двинулась – профессор по своей трусости пожалел, что не может ускользнуть так же быстро и бесшумно. Но подозревал, что Кэтлин следит из-за занавесок. Он поднялся на крыльцо и долго, тщательно чистил подошвы о скребок для обуви, прежде чем постучать в стекло. Кэтлин впустила его. Она была очень бледна; даже губы, обычно розовые, как внутренняя сторона белой ракушки, утратили цвет. Ни отец, ни дочь не упомянули о только что ушедшей гостье.

– Китти, ты гуляла в парке? Такая славная метель. Может быть, скоро выйдешь со мной, проводишь меня до старого дома. – Он говорил успокоительно, снимая пальто и галоши. – А теперь за меха!

Кэтлин медленно пошла в спальню. Ее не было очень долго – может быть, десять минут по часам. Вернулась она с красными глазами. В руках она несла четыре большие картонные коробки, связанные вместе бечевкой. Сент-Питер вскочил, взял коробки и начал их развязывать. Открыл первую и вытащил коричневый палантин.

– Что это, норка?

– Нет, американская куница.

– Очень красиво. – Он накинул мех дочери на плечи и отступил посмотреть. Но после мучительной борьбы Кэтлин сломалась. Сбросила мех и уткнулась лицом в свежий носовой платок.

– Папочка, прости, но сегодня бесполезно. Я уже больше не хочу никаких мехов, честно. Она для меня все портит.

– Милая, милая, ты ужасно меня огорчаешь! – Сент-Питер нежно погладил мягкие каштановые волосы дочери. – Китти, посмотри правде в глаза; завидовать нельзя, запрещено. Это саморазрушение.

– Папа, я не могу ничего поделать. Я завидую. Наверно, не завидовала бы, если бы она оставила меня в покое, но она приходит сюда со своей роскошью и убивает все наши бедные жалкие мелочи. Все знают, что она богата, зачем она постоянно тычет этим мне в нос?

– Но, милая Китти, не хочешь же ты, чтобы она ходила домой переодеваться, прежде чем навестить тебя?

– О, дело не в этом, отец, дело во всем! Ты же знаешь, дома мы никогда друг другу не завидовали. Я всегда гордилась ее красотой и хорошим вкусом. Дело не в том, как она одета, а в том, что у нее в сердце. Когда она приближается ко мне, я чувствую, как приближается вражда, змеиная ненависть!

Сент-Питер вытер влажный лоб. Он страдал вместе с дочерью, словно она испытывала физическую муку.

– Нельзя, дорогая, нельзя в этом мире позволять себе вот так думать о вещах… сравнивать себя с другими… Мы все слишком восприимчивы к уродливым внушениям. Если Розамунда и затаила на тебя обиду, это потому, что ты нетактично обошлась с Луи.

– Даже если так, обязательно быть такой мстительной? Она думает, никто больше не называет его евреем? Думает, это секрет? Я же не обижаюсь, когда меня называют христианкой.

– Понимаешь, Китти, все дело в том, как назвать. И кроме того, ты ведь дала ей понять, что тебе немного надоели все их новые вещи, разве нет?

– Наверно, я дала понять, что мне не нравится, как она теперь расфуфырена. Никогда бы не поверила, что Рози способна так некрасиво поступать. Пока она живет здесь, среди старых друзей, пускай одевается как все.

– А разве она одевается как-то по-другому? Мне кажется, ее вещи мало чем отличаются от твоих.

– Ох, папа, ты такой простодушный! И мама очень старается не просвещать тебя. Мы идем в Гильдию шить для миссионерского фонда, а Рози приходит во французском наряде из шикарного ателье, дороже, чем все наши платья вместе взятые.

– Но если ее одежки не красивее, какая разница, сколько они стоят?

Сент-Питер с тревогой наблюдал за Кэтлин. Ее бледная кожа приобрела зеленоватый оттенок – в этом не было сомнений. Ему раньше не доводилось видеть такую перемену в лице, и он никогда не осознавал, какое уродливое, болезненное превращение стоит за расхожими словами «позеленеть от зависти».

– Ох, какой ты глупый, они красивее, хоть ты этого и не видишь. Дело не только в одежде, – Кэтлин пристально глядела на него, и глаза, окруженные красным, расширились и прояснились. – Дело во всем. Когда мы жили дома, Розамунда была для меня своего рода идеалом. Любое