Римские откровения - Александр Давидович Бренер

ли от бесконечных хрустящих под ступнями раковин хочется хохотать. Если кто идёт впереди, пригнёт опасную ветвь и отпустит её, она больно ударит вас по лицу, но сердиться и нервничать глупо, не на кого. Разве можно сердиться на Уробороса?

Соловей поёт. И каждый слушающий его вдруг понимает, что стоило прожить тяжёлую изматывающую жизнь только для того, чтобы услышать его теперь.

Вот ветка опять ударила по морде. Если она хлестнула Моцареллу, то Моцарелла просто улыбнётся. Если она ударила Рикотто, то Рикот-то вскрикнет: «Ой!» А когда придержишь рукой острый прутик и присмотришься к нему, то увидишь, что он весь покрыт нежной пыльцой, как крылья бабочки. Если отпустишь его, останется на нём блестящий след от пальцев и станет не то дико, не то дивно, потому что нарушил девственную плеву природы.

Между нами, конечно, завязался невозможный разговор. Моцарелла утверждает, что никакой правды не существует, что её поиски — наследие метафизики и противоречат абсолютной имманентности.

— А как же наши действия? — возражает Рикотто. — Разве мы не стремимся к правде? А действия партизан? А действия восставших рабов Спартака?

— Ишь, сакраменто! — смеётся Моцарелла. — Есть рабы, которые живут в пресной воде, а есть, которые живут в солёной! Понимаешь?

— Вот уж объяснила! — хохочет Рикотто. — Есть и такие, которые и в пресной, и в солёной воде живут, — угри, например.

— Так как же? — напряжённо настаиваем мы. — Всё-таки?

Моцарелла, оторвав кусок от лопуха и положив его на язык, отвечает:

— Есть много оснований предполагать, что правда была выдумкой жрецов.

Рикотто вдруг задумывается и задаёт вопрос самому себе:

— А какая у меня правда?

— А! Вот видишь! — восклицает Моцарелла, вся просияв.

— Какими только словами не забита голова, — бурчит себе под нос Рикотто.

— Расскажи нам что-нибудь из своей личной жизни, — предлагает Моцарелла.

И мы все принимаемся хохотать.

В это время прутья перед глазами начинают редеть, тропинка становится шире. Плеши жёлтого песка делаются всё больше и больше. Дует какой-то новый — тёплый и продуманный — ветер. Мы выходим на открытое место к высокому зданию. Сумерки, луна, туман.

О, как изогнута эта колоннада! О, какой безжалостный, всё небо в себя вбирающий купол! И эти трагедийные розы в жирном гриме, цветущие перед ступенями, выщербленными, но начищенными, сверкающими. О, как тяжелы человеческие культы! О!

Моцарелла смеётся, Рикотто немного смущён. И всё же это он достаёт из кармана коробок со спичками, а из коробка — маленькую шершавую палочку с серной головкой. Мы все смотрим на неё.

— Ну, — говорит Моцарелла, зачем-то подняв обе руки и показывая волосы под мышками, — ну, чиркай. Или есть какие-то сомнения?

Рикотто медленно качает головой: сомнений нет. Моцарелла торжествует. Спичка-красавица вспыхивает в руке Рикотто. Горит.

И вот уже там, где была эта подавляющая колоннада, только недавно была, только сейчас, там уже распускается во весь свой цвет, во всю мощь, третья стихия — после говна, после воздуха третья.

И вот уже купол, укравший небо, скрывается в этой стихии, она пожирает его. Освобождайся, небо! И оно, да, освобождается, на наших глазах. Сколько звёзд везде! А стихия бушует, владычествует, свирепеет. Сначала она издаёт странные звуки, которые можно услышать у себя дома, когда весною протирают тряпкой раскрытые окна. Но потом эти звуки переходят в гул, сначала неровный, немножко нервный, и потом всё более убедительный, спокойный, уверенный. И тускнеют, скукоживаются трагедийные розы, а жирный их грим, став на мгновение совсем жирным, распадается в прах.

О, Герострат, Герострат, зачем ты оставил нам своё имя?!

26-е откровение: волчица

Мы жили в нашей коробке, перемещаясь по всему городу. Скучно было оставаться надолго в одном переулке. Мы находили новые садики, новые тупички и ставили там свою кибитку. Сразу после этого следовал пир и новые походы в окрестностях. Мы узнали весь Рим: Palatino, Capitolino, Aventino, Esquilino, Testaccio, Viminale, Quirinale, Gianicolo, Salario, Nomentano.

В коробке мы говорили только о самом важном — это было условие. Моцарелла начинала:

— Я не желаю жить долго. Сделаю свои дела и уйду. Зачем мне жить столько, сколько какой-нибудь Ренуар, Джорджио де Кирико или Виктор Шкловский.

— А ведь было бы неплохо и в глубокой старости атаковать и делать шалости, — возразили мы. — Такие дерзкие действия изменили бы самое значение старости.

— У вас у всех мозги навыворот, — заключил Рикотто.—Жизнь хороша тогда, когда она знать ничего не хочет о возрасте, о времени. Когда жизнь сама по себе, а время само по себе.

— Жизнь есть ускользающее, — твёрдо сказала Моцарелла. — Но человек не сможет даже ощутить и помыслить это ускользающее, пока пробавляется голым наличием своей эпохи. Смешанное из малодушия и заносчивости бегство в наличное не способно ни к чему, кроме страусиной слепоты перед историческим моментом. Нужно выявлять скрытое, неподрасчётное, древнее. Нужно не ослепляться звёздами настоящего, а вглядываться во тьму веков. Там таятся залежи бунтующей радости.

— Страус вовсе не глупая птица, — вскинулся Рикотто, — он все тайны в пустыне познал. Он головой в горячий песок зарывается так, как это бы сделал мудрейший пророк. То, что показывает страус, — это соединение вопрошания с выдвинутостью в ужас.

— Да, — поддержали мы. — Исходный ужас может проснуться в любой момент, если ты не полный кретин. Ужас всегда сопутствует настоящему дерзанию. Этот ужас находится в союзе с окрылённостью и храбростью. Сквозное дыхание ужаса веет в потрясённом и дерзком бытии. Это бытие осуществляется, когда оно себя растрачивает, чтобы сохранить своё последнее величие в диких поступках. Как у палестинцев!

Мы выпили немного вина из бутыли и Рикотто заметил:

— Дерзко жить без холодильника.

Мы расхохотались.

— Послушайте, — сказала Моцарелла. — У меня есть неплохая идея. Нам нужно похитить Капитолийскую волчицу.

— Вот это да! — воскликнули мы.

— Эта волчица, — продолжила Моцарелла, — есть не что иное, как символ питания власти. Волчица кормит своими сосцами власть, Рим, страну, государство, машину. Я слышала интересные рассказы про эту волчицу. Я слышала, что несколько римских пап сосали её бронзовые сосцы, чтобы стать долгожителями. Я слышала, что то же самое сделал однажды ночью Вячеслав Иванов, когда он был хранителем Ватиканской библиотеки. Я слышала, что и Джорджио де Кирико тоже сосал однажды волчицу. Кажется, тем же самым занимался тут недавно