Римские откровения - Александр Давидович Бренер

class="p1">И тут мы посмотрели на него внимательно, и нам показалось, что действительно этот человек может и хочет нас убить, хотя мы не желали ничего другого, кроме как продемонстрировать ему и всем остальным рекорд нежности.

Но эти люди, по-видимому, ничего такого не хотели и знать.

23-е откровение: птицы

В тот день весь Рим задрал голову вверх и уставился в небо. Впрочем, это не помешало им заниматься своими глупыми делами. Как всегда.

Дело в том, что в этот день небо Рима наполнили стаи птиц. Невероятные, удивительные стаи, подобные клубящимся и моментально меняющим свою форму облакам. Эти стаи — две, три за раз — проделывали какие-то чудеса, создавая фигуры, скульптурные формы, объёмы, и тут же, в мгновение ока, разрушая их, чтобы сразу создать и разрушить новые. Птицы носились и клубились довольно высоко, и было невозможно понять, что это за птицы. Может быть, обычные воробьи, но в огромных количествах и словно сошедшие с ума. А может быть, и какие-то другие птицы.

Мы увидели их в небе над Пантеоном и были поражены этим зрелищем. Формы, которые принимали стаи, что-то оглушительно напомнили нам. Сначала мы не поняли, что же это было, что показывали нам эти птицы, мечущиеся в высоте. Потом мы догадались и остолбенели.

Повторяем, в небе было одновременно две-три большущих стаи. Каждая из них показывала своё, творила собственные метаморфозы. Но, казалось, была в этих превращениях некая последовательность, некий фантастический замысел. Или всё это только игра нашего воображения?

Вот стая над нашими головами приняла на миг образ человека, несущего на своих плечах другого человека. И нас почему-то осенило: да это Эней, посадивший на себя своего измождённого отца... Но тут же стая разрушила созданный мираж, чтобы превратиться в новую угловато-округлую форму. Да это была Капитолийская волчица, выкормившая Ромула и Рема! Потом волчица развалилась в ужасающем вертиго, и мы увидели коня Калигулы — коня, которого он ввёл в сенат! Мы ничего не придумываем. Так всё и было. Затем мы узрели чудовищный фаллос — тот самый уд, который Гелиогабал вкатил в Рим, вернее, его вкатили юные девы, запряженные в этот член, как бурлаки в баржу на Волге. Была там ещё одна фигура, о которой мы забыли упомянуть: лира, на которой играл Нерон во время пожара. Потом мы узрели чело знаменитого Марка Аврелия и ступню не менее знаменитого гунна. И ещё, и ещё... Какие-то коронованные бабы с остроконечными сосками, словно нос Пиноккио. А вот просто: шлем легионера. А вот — совсем другая история! — мускулистая выпуклая спина счастливого вольноотпущенника. Чаши, чаши!! Вскоре мы уже увидели папу Александра, берущего Лукрецию в той позе, которую предпочитают псы. И были ещё повешенные, болтающиеся на виселице. помните рисунок Пизанелло? И были клубящиеся темницы Пиранези, а между ними, как вспышка, младенческий лоб то ли Агамбена, то ли Эйзенштейна. И Нос Гоголя, Нос Гоголя, исчезнувший из Петербурга, прочь, прочь от снегов и подлецов, в солнечный Рим, где поэт Вячеслав Иванов заперся в Ватиканской библиотеке от лысого Бенито: «Власть отвратительна, как руки брадобрея». Забыть этот блеск, эти снега, этих подлецов — в небо Рима, в небе Рима. И потом, в конце, там были голые девочки и мальчики — должно быть, из республики Сало, и был сам Пьер-Паоло Пазолини, тоже голый, но в фартуке Джотто, Джотто смеющегося. Пазолини, позволь ухватиться за твой фартук!

А потом всё исчезло. Стаи бросились куда-то в сторону, словно были они не стаи, а сам ветер-метеор, могучий поток, река в небе, река, вышедшая из берегов, «миловзоры, миловзоры!», река, как жизнь, которую исчисляют не годами, которая течёт, как волны рек, и в них с лучезарными глазами плывёт бесстрашный человек...

Да, вдруг всё кончилось. И осталась вокруг только одна планетарная мелкая буржуазия.

24-е откровение: встреча

Что делает жизнь возможной?

Встречи.

И они же делают её невозможной.

Мы встретили Моцареллу ди Буфало и Рикотто аль Форно на улице. На виа дель Корсо. Они просто подошли к нам и сказали:

— Buon giorno! Мы вас знаем.

— Знаете? — удивились мы.

— Про вас говорят, что вы всюду оставляете своё говно, — сказала Моцарелла.

— Даже в Musei Vaticani, — подтвердил Рикотто.

Нам всем стало весело.

— You are the talk of the town, — хохоча, пролепетала Моцарелла. — Bastardi!

— Cazzo, — сказал Рикотто. — Vaf fanculo!

— Volete mangiare? — спросила Моцарелла.

И мы пошли есть пиццу в одно место, где она стоила дёшево и была хороша.

— Хотите сегодня ночью поиграть? — сказал Рикотто, приложившись к пиву. — Можем сделать кое-что покруче, чем Merda.

Наши ушки были тут же на макушке.

— Завтра на пьяцца дель Пополо будет левый митинг, — усмехнулась Моцарелла. — Прогрессивные силы в борьбе за перемены и прогресс. А на самом деле предатели, ренегаты, обманщики, трусы, глупцы, скоты, демагоги, болтуны, ничтожества, функционеры, парламентская шваль, мещане, добропорядочные обыватели, полицаи, деляги, газетчики, купчишки, мокрицы, перекрашенные консерваторы, домохозяйки, патриоты, ретрограды, защитники законов и собственности, профессора, активисты, болваны, чиновники, граждане, просто кретины, карабинеры без карабинов и так далее.

— Culo, — мрачно подтвердил Рикотто, глядя в пустую тарелку.

— Ну что, согласны? — пронзительно посмотрела Моцарелла.

Мы в восторге закивали головами. Наши новые друзья нам страшно нравились, и мы ощущали себя молокососами рядом с ними.

Моцарелла была девушка лет пятнадцати-двадцати пяти. С ног до головы покрыта веснушками. Это можно было разглядеть, поскольку она носила платье, практически состоящее из одних дыр. Под платьем ничего не было, кроме тела акробатки. Две части торса Моцареллы выделялись самостоятельно и жили жизнью восхитительных бесноватых бестий — сами знаете какие. Соски торчали в разные стороны с наглостью собачьих залуп. Под мышками кустились чрезвычайно жёсткие и неприличные волосы. Ногти были грязны, как у архангела, совершившего набег на ад. Она была поэт без пишущей машинки. Ибо что такое поэт? Некто, решившийся разломать стену, отделяющую Рай от Ада.

Рикотто был кудрявым мужиком лет сорока трёх. Верхняя часть его тела была тяжела, как наковальня. Но нижняя часть, то есть ноги и зад, были как у восемнадцатилетней пигалицы, раз и навсегда отделавшейся от детского жирка. Нос его был распластан по всему лицу, которое так и не отделалось от подростковых прыщей. Глаза запали в глубоких орангутанговых дугах. А лоб был какой-то дикой и несовременной лепки.