Римские откровения - Александр Давидович Бренер

Мы шли по городу и увидели этот сияющий автосалон с надписью: “Colosseum”. Сначала мы подумали, что это галерея Ларри Гагозиана, но потом поняли, что тут продаются машины. Там внутри стояли люди и пили белое вино. Нам тоже захотелось, и мы вошли внутрь. К нам моментально подскочил клерк и предложил купить автомобиль. Мы сказали, что подумаем.

Он стал показывать нам модели. Тут мы прямо спросили, нельзя ли нам выпить белого вина. Можно. Мы выпили. Он продолжал уговаривать приобрести «альфа-ромео». Мы выпили ещё, и нам стало смешно. Мы расплескали вино на штаны. Кстати, мы были в очень неплохих штанах, украденных в магазине «Анатомика» в Париже. Поэтому клерк и счёл нас возможными клиентами. Но теперь штаны были в вине. Поэтому мы тут же их сняли и спросили, где их тут можно простирнуть, отмыть, привести в божий вид. Клерк был очень удивлён. Но мы уже хлебнули вина, а нам много не надо, только чуть-чуть.

Чтобы углубить и расширить радость, мы издали вопль. Сначала это был женский пронзительный крик, будто красотку ужалила гадюка. Потом этот крик перерос в индейский предсмертный раскат безличного хаоса — и замер. Какие-то клиенты в белых воротничках, какие-то приказчики в чёрных костюмах, какие-то жёны в кожаных сапогах повернули головы в нашу сторону, чтобы узреть нас — без штанов, улыбающихся им и машущих в знак приветствия ручкой. Этого было достаточно. Наш клерк схватился за свой мобильник: то ли в полицию, то ли в психушку. Какая разница? Мы не хотели выяснять этот вопрос и кинулись наружу. Мы кричали им оскорбительные вещи. Они пытались задержать, схватить, остановить нас и вырвали штаны из наших рук. Прощай, «Анатомика»! Здравствуй, Колизей! Идущие на смерть приветствуют тебя.

18-е откровение: созерцание

Мы сидели в парке Боргезе, в этом удивительном парке, похожем на парк в любом провинциальном городе. Мы сидели на скамейке, изрезанной перочинным ножом, с признаниями в любви, с изображениями фаллосов. Мы сидели под бюстом Леонардо да Винчи с отколотым носом. А по соседству бюст Торкватто Тассо вообще был украден или разбит. Мы сидели в каштановой аллее и смотрели на народ.

Мимо прошла молодая пара с двумя маленькими детишками. Детишки шли заплетающейся пьяной походкой, которой часто ходят детишки. Эта походка есть спасение человечества.

Сегодняшнее человечество идёт не шатающейся походкой, хотя оно — шатающееся человечество. Как бы это объяснить? Очень просто: нужно дезертировать из этого человечества, нужно из него выбежать. Нужно выработать заплетающуюся походку, вернее, усвоить её.

Эти детишки постоянно останавливались, задерживали родителей. Они не знали, куда

им идти, а папа и мама знали. Когда ты не знаешь, куда идти, это лучше, чем когда тебя ведут суки и дураки. Детишки нагибались и поднимали каштаны. Так и нужно действовать, это и есть саботаж. У родителей заботы, но каштаны в парке Боргезе важнее всех папиных забот. Как бы это объяснить?

Вот замечательное стихотворение, принадлежащее великому поэту:

На палубе работают матросы,

Над морем пролетают альбатросы.

У печки погибают кочегары,

В прохладе нежатся ленивые гагары.

Как пароходу минуть мины,

Вокруг которых плещутся дельфины?

Сам капитан в бинокль глядит

И видит в море рыбу-кит.

Киту привольно и отрадно,

А капитану так досадно:

Что море дремлет, солнце блещет,

Но в лихорадке флаг трепещет.

После такого стихотворения, кажется, уже ничего не надо объяснять. Вы понимаете, читатель? Не нужно быть капитаном, не нужно быть папой, а нужно быть китом, гагарой. Не нужно быть кочегаром, нужно быть альбатросом. Почаще.

Это очень правильно: сидеть в парке и смотреть по сторонам. Там, на сцене возле старой стены, заиграл духовой оркестр. Мы переместились туда.

Там сидела эта старуха. Под холодным пальтишком. Она сжимала сумочку в пальцах, как реликвию. Она имела глаза, как у подстреленной лани: взгляд божественный, странно сжимающий горло, взгляд не старухи, а ребёнка — в нём удивленье всегда. Пришла сюда послушать оркестр, громыхавший металлом, хоть заёмным геройством волнующий грудь. И жадно слушала песен воинственный гром.

Эта старушка имела могучую солидарность с теми детишками. Она была с ними в заговоре. То бочком, то вприпрыжку — не желают, а пляшут. У подстреленной лани глаза точно сверла и мерцают, как ночью в канавах вода... Чуждость, чуждость этому подоночному обществу!

Таковы были наши наблюдения в парке. Ещё там была карусель, на которой было как бы написано: poverty and abandonment to pure happiness.

Так что в этом парке было всё-всё-всё, и можно было надеяться даже, что где-то поблизости, где-то в деревьях, бродит с хлыстом Настасья Филипповна и тоже слушает звуки оркестра и думает о чём-то важном и дерзком.

19-е откровение: рим ночью

Старушечья квартира, в которой мы жили, располагалась для нас довольно удобно. Ватиканская стена напротив — интересная плоскость. В первый же день мы стали подумывать о фреске — всё-таки Сикстинская капелла рядом. Но мы не гнались за славой Микеланджело. Мы просто любили рисовать на стенах с детства.

Ночи в Риме тёмные, но прозрачные. Жить ночью — это второе существование, во всём отличное от дневного. Днём вы показываете своё лицо прохожим, вы выставляетесь людям напоказ, вы специально отличаетесь от них, чтобы им стало странно и дико. Но ночью, ночью... Вы превращаетесь в тень, в тень от дерева, в тень от статуи. Единственная разница — вы движетесь. И творите то, что может сотворить ветка, а не человек.

Первой нашей фреской на Ватиканской стене стала гигантская голая баба. Михаил Ларионов умел рисовать плебейских Венер. Мы тоже сумели. Мы нарисовали её вприсидку, испускающей мочу из вульвы и сжимающей в зубах лезвие шпаги. А из уха у неё выходил пузырь с надписью: “Merda”. Огромный длинный пузырь, напоминающий огурец или фаллос. Merda!

Рисовать на стенах ночью — несравнимое ни с чем наслаждение. Это ведьмовская, шаманская профанация. Это занятие плебеев и истинных художников из сортира. Бешенство, в которое приходят дневные хозяева Рима при виде этого кощунства, — лучшая награда, которую может получить художник. Нашу Венеру они стёрли на следующее же утро. Never mind! Истинно прекрасное всегда