Римские откровения - Александр Давидович Бренер

Потом мы переместили ночную деятельность на каменные стены Тибра. Мы почувствовали себя пещерными мастерами. Пикассо никогда не знал такого блаженства. Однажды, сидя в кафе, он стал разрисовывать набалдашник трости Дягилева. Разве может это сравниться с потаёнными изуверствами линий и пятен, затеянными нами в Риме под его чудовищными мостами? Мы рисовали и писали — и вернулись к тому великому состоянию, когда писать и рисовать — это одно и то же. Залить эту жажду изображать невозможно. Но истинное искусство — всегда запрещённое, так что нужно очень извернуться, чтобы достичь его.

Наши драгоценные росписи чаще всего исчезали на следующий же день. Службы уничтожения прекрасного работают в Риме исправно. Они закрашивали наши рисунки краской, подходящей под цвет камней, на которых мы живописали. Но мы рисовали снова — на зданиях, стенах, руинах... Весь Рим стал нашей любимой стеной, готовой ночью для росписи. О, Пьеро делла Франческа! Ночь за ночью двигались мы к бессмертию, а утром дураки уничтожали красоту, вернее, её следы, чтобы никто не подсмотрел и не вдохновился.

Потом в одно дождливое утро мы остановились, решили — хватит. Подумали, что у нас на хвосте висят шавки. И перестали рисовать.

Как же мало нужно для радости и победы — только жизнью не дорожить. Жизнью — всё равно уже пропащей.

Да почему же счастья не попытать, а, читатель? Особенно когда вам уже за шестьдесят, когда уже нечего бояться? Где же он, этот порыв? Почему его так мало видно? Почему с годами ожог души переходит в тленье, и втягивается человек в дурацкую упряжку, и, вместо того чтобы писать на всех стенах каракули, тикает что-то там на своём компьютере в своей дыре, в своём застенке? Вместо того чтобы петь в рощах, кукует, как кукушка в стенных часах. А ведь кукушка кукует о смерти, кукушка-то. Ку-ку-ку-ку-ку-ку...

20-е откровение: жизнь

Так вот: смерть и жизнь...

О чём же ещё говорить? Об искусстве? Ох уж нет — с ним всё ясно. Последняя битва не об этом — она о жизни, о существовании. Говорить нужно о самом важном.

Жизнь как произведение искусства. Это как тема школьного сочинения. Об этом вроде думали все: древние философы, поэты, Уильям Блейк, Мишель Фуко, Антонен Арто. Агамбен тоже . У всех у них были свои углы рассуждений. Но ведь фундаментом является то, что жизнь как произведение искусства начинается с бунта. И в бунте продолжается. Тут нужно подумать о Варламе Шаламове. Его судьба бросила в лагерь, но он всегда знал, что только бунт, только восстание важно. Опыт лагеря, то есть опыт самого последнего унижения, и опыт бунта — вот по какой проволоке, вот между какими точками он прошёл. Поэтому такое у нас к нему уважение.

Раньше была судьба. Судьба была написана на звёздах. Так писал Беньямин. Были ещё характеры. Это уже не судьба, а маски. Над ними можно хохотать или плакать: Плюшкин, Тартюф. Но потом ничего не осталось ни от того, ни от другого. Осталось то, что открыл Чехов: ничтожество жизни, её провал. И этот провал тянется, тянется... А сейчас уже только осталась мировая мелкая буржуазия и жизнь, контролируемая властью — и только. Контроль, планетарный Освенцим! Аппараты, которые контролируют, Агамбен называет их после Фуко диспозитивами. Диспозитивы — язык, мобильные телефоны, фабрики, профессии, тюрьмы, исповедь, юридические меры, литература, сигареты, философия, морской флот, женитьба, экономика, квартиры, алфавит. Диспозитивы — это то, что может определять, захватывать, ограничивать, формировать, контролировать и обеспечивать жесты, поведение, речи и мнения живых существ. Нужна рукопашная ежедневная борьба с диспозитивами. Эта борьба сейчас и будет произведением искусства как жизнью.

Что лежит в основе бунта, в основе рукопашного боя? Не самопожертвование, а изысканное забвение себя как личности, субъекта и идентичности. К дьяволу эту мизерность! Всё, что важно для этого общества, — признание, успех, «талант», последовательность, умелость, разумность, «порядочность»... Нужна какая-то смехотворность. Чтобы они, эти «суки», как говорил Шаламов, не могли тебя вовсе признать. Даже чтобы Агамбен не мог признать. Нужна анонимность, конечно. Но нужен и скандал, открытый скандал. Но нужна и организация, чтобы продержаться. В общем, нужно очень тонко пройти по проволоке, чтобы не упасть в толпу сук, чтобы суки не разорвали или не сделали себе подобным. Ничего тут лучше не можем посоветовать, чем читать рассказ Шаламова «Белка».

В этом рассказе описано, как белка пытается пробежать из леса через город снова в лес. И как толпа людей замечает её и гонится за ней, чтобы прикончить. А белка должна лететь с ветки на ветку, должна рассчитывать свой вес. Белка была и белкой и птицей. Но всё же птицей она не была, понимаете? Зов земли, груз земли, стопудовый свой вес белка чувствовала поминутно, чуть начинали слабеть мышцы дерева и ветка начинала сгибаться под телом белки. Нужно было набирать силы, вызывать откуда-то изнутри тела новые мощи, чтобы вновь прыгнуть на ветку, а не упасть на землю и никогда не подняться к зелени крон.

Щуря свои узкие глаза, белка прыгала, цеплялась за ветки, раскачивалась, примерялась, а за ней бежала бешеная толпа людей, чтобы убить: «Ударь, дяденька, ударь!»

Белка спешила, давно разгадав этот рёв, эту сучью охоту.

Надо было спускаться, карабкаться вверх, выбирать сук, ветку, размеривать полёт, раскачаться на весу, лететь...

Белка разглядывала людей, а люди — белку. Люди следили за её бегом, за её полётом, толпа опытных привычных убийц.

Люди орали: «Бессмертная, сволочь! Окружай её, окружай!»

Белка уже бежала сквозь людей, город настигал её, а лес не наступал, не скрывал.

В рассказе Шаламова они убивают белку, эту божественную мошонку, которая хотела пробежать из леса через город снова в лес.

А ведь эта белка не бунтовала, не сопротивлялась, она просто хотела пролететь своей тропой, своей дорожкой в лес, куда ей хотелось. То есть машины эти — диспозитивы — не только бунт хотят искоренить раз и навсегда, но даже просто всякое поползновение на свой путь, на свою форму жизни, на свой полёт хотят уничтожить и убить. Вот почему рукопашный бой необходимо нужен с диспозитивами. Ежедневно.

21-е откровение: ритуал

Они хотят, чтобы мы отказались от всех наших интуиций, чтобы мы похерили все наши озарения, забыли все наши мысли, отвернулись от всех наших инстинктов. Нет. Не будет этого.

Наоборот.

Мы специально