Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

в каком-то отеле на этой улице жил алхимик Виначчио, производящий золото. Сейчас здесь живёт Ральф, который не производит, а тратит золото папы. Давая возможность Фаби снимать свои фильмы на видео, купленное за счёт папы Ральфа. Певица часто видит его, идущего как во сне. Может, он и на drugs. Он плывёт как сомнамбула, никого и ничего не видя, и певица не мешает ему, наблюдая издалека, думая: «Пусть себе плывёт в своём мире». Ральф приятель дружка Фаби. Тьерри[23]. Задиристого молодого человека, одногодки певицы. Чем-то на певицу похожего – вздорно-вспыльчивым характером, нетерпимостью, неуживчивостью и хлопаньем двери. «Ну их на хуй, бастарды!» – хлопает он дверью «Актюэля». «Ну их на хуй, буржуа!» – Тьерри талантливый журналист, не желающий принимать условия конформистского взрослого мира…

Сен Совёр узенькая, и в ней всегда стоит какой-нибудь автобус с кучей привезённой одежды для оптового магазина. В дверях химчистки всегда стоит её владелец, испортивший певице бархатные брюки «Криции»! Он, вероятно, не знает, что это такое. Так же он испортил костюмчик «Кензо». Больше певица не ходит в его химчистку, как не ходит ни в какую, потому что французская химчистка – это обман, они просто держат вашу одежду несколько дней, а потом отдают вам её, и вы ещё платите – за хранение, что ли?! Певица всё-таки улыбается химчистке – она обнаружила дефекты, принеся одежду домой, и бежать устраивать скандал ей было лень, стыдно, и потом, она не умела – обязательно наговорила бы какого-нибудь мэрда. Подружки проходят Сен Совёр, и певица представляет, как здесь останавливалась карета дюка Орлеанского, банкира Ван дер Хульца, поставляющего Виначчио монеты… Впрочем, они, наверное, останавливали кареты за углом, потому что Людовик XIV установил слежку, и «лютенант женераль» Арженсон стоял, видимо, в подворотне напротив отеля. Сейчас в подворотне стоит проститутка в блестящем плаще, с грудями наизнанку. Она ходит, как большая, откормленная для «foie gras», гусыня. И груди её, как отмороженные щёки младенца, торчат между лацканами плаща.

На рю Монторгёй уже открыты лавочки и базар. Пройдя, Фаби негромко кричит: «Еliе est belle. Elie est belle!» – и певица наигранно обижается. Это она рассказала Фаби, что, когда жила еще на Сен-Поль и ходила на базар, слыша крики овощников о том, что «Она красивая!», гордо поднимала голову. Но это было о помидорине! О томатах! Это уже Фаби разъяснила певице. Та всё-таки продолжала думать, что и немножко о ней.

– Видишь, какие красивые. Красненькие! – смеётся Фаби. – Как твои губы!

На Монторгёй есть мерзкий магазин «Кодек», где всё дороже, чем в «Монопри», но он ближе, и певица часто бегает сюда. Иногда проходящие мимо Тьерри и Фаби кричат: «Неу, Star!», и певица уверенно оборачивается. (Ну и самомненьице!). Впрочем, она знает шуточки этой пары, подарившей ей своё фото, где похожи они на евреев беженцев; чёрно-белая фотография подписана: «Нашей любимой гауляйтерше от старых хороших Мардехаима и Исмаели». Они, как и певица, не прочь развить «чернуху». Когда, слыша их «Эй, стар!», певица в хорошем настроении, то обычно показывает им язык, сжимает кулачок и в уме вопит: «Я ещё буду! Буду стар! Буду стоять на сцене перед тысячами и орать им, бросать вызовы, а они, и вы, парочка, тоже будете вопить от восторга!» Но всё чаще этот внутренний монолог забивает другой голос: «Не буду, никогда не буду стоять на сцене перед тысячной толпой и не буду вопить, не узнают они крика моей души и сами никогда не закричат от восторга…» Писатель за такие упаднические настроения обругал бы певицу. «Мы победим!» – говорит он, вставая перед зеркалом со сжатыми кулаками. «Кто – мы? – думает певица. – Раз мы уже не вместе…»

Застеклённый зелёный бар на Сен-Дени был забит людьми из Ле Алея. Фаби поцеловалась с приятелем в усах, и они пошли вниз. Для избранных место было внизу, в дискозале, где днём никого не было и где одиноко вертелся шар из зеркалец. Усатый приятель быстро принёс ведёрко с бутылью белого и три бокала. Подружки перемигнулись и подняли бокалы: «Чин-чин!»

* * *

– Нет-нет, Маша. Каждый день кто-то опаздывает. Хозяйка делает мне выговоры… Тем более Вы уже возбуждены… Мне совсем не хочется быть надсмотрщиком, но я ничего не могу сделать. Отдохните сегодня уж…

Машка стояла у «польского» бара, слегка за углом, почти на ступеньке, ведущей вниз, к туалетам. Артисты недружно пели в низинке «Кипучую». «Какое это убожество всё-таки. Какая-то динозавровая эра», – подумала она, глядя на их группу, «табло де фамий». Спорить с Вячеславом ей было лень. Вчерашние 400 франков Антуана покрывали сегодняшнюю неработу. Из-под лампы её позвала Мишель и передала 120 франков – за две бутылки шампанского, открытые Антуаном. Певица взяла деньги, улыбаясь кассирше с большущими грудями. Идти домой ей не хотелось – она уже настроилась на кабацкий вечер. Поэтому она пошла на балкон. Людей было немного, и Вячеслав не скоро прибежит с «Открываем, дети. Открываем». Она села за маленький столик под тусклый свет ламп в колпачках-луковках и достала листы дневника.

«Я рассказала Фаби о своей идее написать роман о русской манекенщице в Америке. С трагическим концом, слегка даже искусственным, означающим мой разрыв с Америкой. И она очень серьёзно и с таким как бы наставлением – пальчик приподнят – сказала: „Но не от первого лица. Женщина не должна писать от первого лица“. Она чокнутая?! Откуда это?! Такая свободная, независимая, и вдруг… А я, я же никогда даже не думала – женщина-мужчина. Никогда! Видимо, потому что я никогда не чувствовала себя ущемлённой, не имеющей прав. Благодаря своей внешности. Именно благодаря ей я всегда и устраивалась. Той же манекенщицей. А певицей? Если бы я была маленькой и кривенькой, я бы не пела так – уверенно, без оглядки. И стихи я никогда не писала жалостливые, жалующиеся, с недоёба. И с мужчинами я всегда себя чувствовала наравне. А их-то, наверное, это бесило?! Я никогда об этом даже не думала!! Женщина не может, женщина не должна… Вот они не рассказывают на вечеринках в компании о своих постельных делах с подругой. Но считают вполне нормальным использовать эти самые дела постельные в книгах. В очередном романе. Есть, правда, спасение – к моменту выхода книги у вас уже будет другая подруга! А подруга, значит, не может написать от своего имени, от своего „я“?! А если пишет – это называется женская проза, женская эротика. Как мне не хочется в этот гинекологический кабинет!!! Иногда я просто ненавижу себя за зависимость