Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

от этих вот листов. В этом есть какая-то ущемлённость. Вынести свои менструальные простыни на публику! Потому что, если не до конца, не всё, не из кишок – это не интересно. Почему французы так всегда с восторгом говорят о ком-то – какая фантазия! какая выдумка! Писатель разве фокусник, иллюзионист!? В наше время писать какие-то выдуманные истории – значит совершенно не чувствовать своего времени. По телевизору каждый день передают современный роман – „История маленького Грегори“[24]. Это заменяет бесконечную телесерию, а она, в свою очередь, уже заменила роман. Поэтому роман сегодняшний должен быть вообще чем-то сверхреально жестоким».

– Ну что, моя Маша, пишешь? Глаза себе уже испортила. Что ты не переоденешься-то? – Алёша Дмитриевич стоял над певицей уже несколько минут, она видела его краем глаза.

Почему-то совсем небритый, осунувшийся, старый цыган жутко кашлял.

– Меня не пустили, Алёша.

– Директор, еби его… Чего хотят делают… А, бардак и пивная лавочка!.. Терезка, мне чаю не забудь!

– Моя Машка сидит, бедная, в шляпе… – Терезка снимала кушак юбки. Костюм её был из индийской блестящей ткани. – Ох, я проспала… полдня после вчерашнего. Вкусный был ням-ням? Тони, хороший, дал нам денежку, да, Машка?.. Сейчас, Алёшка, сейчас я принесу тебе чаю! Пятнадцать лет я пью чай. Мне памятник чайная фабрика должна поставить!

– Ну уж тогда всему Китаю! – Алёшка проводил глазами возвышающуюся – метр семьдесят пять плюс каблуки – Терезку и что-то пробурчал, – артистка погорелого театра.

Он всегда что-то бурчал. Обо всех. С матом, с шуточками. Но незлобиво. Скорее, от старости. От старости же в голове его всё смешалось – отступление с Врангелем, Владивосток, Китай и отступление оттуда, в лодках среди горящей воды, «на мне был такой красивый матросский костюмчик!», Париж и маленький Алёша делает тройное сальто, потому что петь он начал уже совсем взрослым, а вообще-то был танцором; кафешантан и какая-то женщина, просившая научить её пить водку – «рюмку подсолнечного масла надо перед этим выпить… она лежала, конечно, без памяти, а я как огурчик свеженький»; похищение генерала Миллера и Плевицкая, якобы покончившая с собой: отгибал воображаемый лацкан, за которым хранилась ампула с ядом. Он себя считал русским, хотя говорили, что он югослав. «Моя Россия терпела, теперь вы терпите. Она-то поправилась!» – наверное, имея в виду, что войны-то нет там, как когда он её покинул. Первый год ещё Машка ходила с ним в раздевалку – ложу! – и он учил её старым песням, диктовал ей слова, наполовину придуманные самим. «Вот я, когда поеду в Москву, – а меня зовут, приходили тут советские! – я им спою, гимн у меня есть, про Россию!» – и он напевал что-то патриотическое, примитивное, но честное: «Чтоб Родину не загубить, должны Россию мы любить! / И верой правдой ей служить», и Машка представляла, как его бы там встречали, в России, как он бы пристыдил их, не хотящих любить Россию…

На балконе было столпотворение. Певец балалаечного оркестра Лёши Бляхова, болгарин Данила, отмечал свой день рождения. Это было принято и не только в связи с датами. Та же Терезка могла принести бутылку виски – от скуки, чтобы как-то повеселить себя и остальных. Марчелка приносила бутылочки на дни рождения и именины своего сына, чьи фото всегда показывала. Самого сына нет. Польки из бара приносили бутылочки, и Зина-бандерша приносила бутылищи и подносы – поднос с колбасой, поднос с ветчиной, поднос с тортом! На семейные праздники. Видимо, все считали кабак отчасти своим домом. Каждый вечер они были здесь. И если нормальные люди работали днём, а вечера отдавали семье и дому, то артисты днём спали до часу дня.

– Машенька, иди височки немножко за моё здоровье выпить, – Данила был всегда в хорошем настроении.

Может, оттого, что работал с другим оркестром и не проводил на балконе все вечера? Он носил парик. Но это не сразу замечалось – он как-то очень ловко на нём сидел, врос уже в него. Его жена – портниха – была довольно морщинистой женщиной, так что и Даниле было уже, видимо, за пятьдесят. Вообще, возраст артистов здесь невозможно было определить.

Вот Зоя, из оркестра Бляхова. Как странно, что Франция совершенно не повлияла на неё эстетически. Париж никак не отразился на ней своими бутиками. Она носила какие-то кошмарные юбчищи из двух кусков, с дурацкими, бездарными кофточками и бусами из «Тати». Но она была совершенно уверена в своей неотразимости, привлекательности. Любила неожиданно обнажать бюст и показывать свои стоячие – после двух детей – груди. Или показывать свои ноги, якобы тоже неотразимые. Но в этот момент Машка и Терезка задирали свои юбки, и Янек тогда визжал: «Боже мой, бляди, какие ноги! Какие ноги!» – об их ногах, не о Зоиных. Машкины хоть и были всегда в синяках, в темноте не было видно, а видна была длина и форма. Терезкины тонкие тоже были что надо. Они обычно делали несколько «па» из канкана, и Зоя удалялась. Вообще же она любила поговорить в деталях об интимной жизни. При помощи жестов, изображающих всевозможные приемы. Сейчас, правда, её интимная жизнь приостановилась – она убежала от мужа. От бывшего студента университета имени Патриса Лумумбы. И теперь с двумя Лумумбами-детками она искала нового мужа. Сын её старший тоже был здесь. И был он такой чернущий, что Машка, глядя на курящего уже восемнадцати лет парня, думала, что тот, поглядывая иногда на свою маму, вздыхает: «Какая же ты дура, мама! И чего ты не чёрная?!» Зоина белокожесть совершенно не коснулась его. Зоя красила волосы хной – 8 копеек пачка. Глаза же подкрашивала ярко-синим нижнее веко и ярко рыжим верхнее. Она была весёлая, простая баба, когда-то окончившая мединститут – ну и работать бы ей в клинике! Впрочем, эмиграция позволяла всем что-то окончить, так как проверить было нельзя. Зоя дружила с Мусей и навещала её, расхищая потихоньку Мусину библиотеку. Мусенька же была немного… ку-ку. Забывалась часто.

«Мы связаны одним кольцом», – слова из какого-то старого романса, которые Алёшка-хулиган, конечно же, переделывал и говорил про Мусю с Мишей: «Мы спаяны стальным кольцом!». Они действительно были неразлучны, хоть и ругались всё время. Когда-то любовники, они вместе работали в кабаре Бейрута. Это были самые счастливые воспоминания Муси. «Машенька, какая там была жизнь! Как к нам относились! Невероятно. Как к настоящим звёздам! Какие люди, какие почести… Я там очень блистала!» И Муся приносила фотографии себя на фоне какого-то шатра, где давали представления, на фоне клеток с тиграми.