Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

– Ты только не упади со стула, Машенька, – предусмотрительный Лёша налил ей немного.

Зимой здесь очень холодно, в этом застеклённом домике. И когда приезжают «две курвы», Жозе достаёт запасной обогреватель. И Инга сидит почти на обогревателе, лопает печенье, покупаемое Акли, говорит: «Je ne veux plus!» – с ломовым русским прононсом… и всё равно лопает. Поэтому Лёша называет её «мордастенькая». Сейчас же ещё совсем тёплые дни октября, поэтому и дверь остаётся открытой. Бешир покачивается на пороге, и видны его грязнущие пятки. У него какой-то дефект речи, и хотя он и говорит по-французски, как и все арабские французы, понять его очень сложно.

Рядом, в «Бритиш Петролиум», работает португалец. Маленький, юркий, танцующий по уикэндам в ансамбле португальского танца. Вот он бежит, оглядываясь на свою бензоколонку, не едет ли кто, в руке у него огромная бутыль в белой плетёной сетке-корзинке.

– Э, салют! Я вам принёс подарок. Лёша, ты так много денег тратишь на вино… Здесь пять литров, португальское. Очень неплохое вино… Маша, как дела?.. Жозе, ты должен брать больше денег, раз у тебя такая кассирша, – кричит он Жозе, направляющемуся к подъехавшему клиенту.

– Self service! Ночью! Self service! – орёт он мужику, высовывающемуся из окна. – Они совсем охуели, эти люди! Куда этот мудак едет? – орет Жозе, вернувшись в домик. – Ещё наверняка захочет платить чеком! Маша, ты ему скажи, чтоб он своей любовнице чеком платил, мудак! – Жозе пьёт «розе».

Ошалевший клиент решил не заправляться и быстро уезжает. Бешир провожает его народным жестом. Арабская радиостанция передаёт песни какого-то очень популярного певца, долгое время запрещённого в Алжире. Жозе ругает Францию, пьяный Бешир ругает, Козёл с Козлихой и Акли и в то же время – они машут рукой, «ааа, у власти канальи и проходимцы, всё равно ничего не сделаешь» и предпочитают жить здесь, во Франции. Потому что здесь можно существовать в отрыве от общественной и политической жизни, никто за это не корит, не преследует и – главное – совесть не мучает. Демократия для них заключается, видимо, в свободе неучастия. Потому что у себя в Алжире не участвовать невозможно. Машка, сравнивая себя с ними, пыталась представить себя в СССР в период перестройки. Участвовала бы, конечно, в чём-то. Хотя она с трудом представляла себя живущей все эти годы на Родине. Либо её уже давно бы посадили, потому что орала бы, руку бы «за» не поднимала, либо она вышла бы замуж за иностранца, либо спилась, и теперь было бы всё равно – перестройка или нет – где достать выпить было бы главным.

На стойке кассы валяется «Паризьен» – это их газета. По ней они обсуждают политику и события в мире, во Франции, в Алжире. Машка этой газеты даже никогда не видела до бензоколонки. Она всё покупала «Херальд Трибюн», а в последнее время – «Ли берасьон». Засыпала она иногда под радио «Москвы». В «Паризьен» же было много цветных фотографий, гороскоп, сплетни о знаменитостях, всякие таксомоторные анекдоты. Это была народная газета. Народ, видимо, находил в ней отражение своих интересов, по их, по-народному выраженные какие-то мнения. Демократия – это управление во главе с общественным мнением – орало радио «Франс Интер». Управление знало мнение этих вот людей, составляющих французское общество? Кто их спрашивал, кто учитывал? «Паризьен»? У них у всех французские паспорта! Некоторые вообще жизнью рисковали за интересы Франции… Об интересах общества обычно приглашали высказаться финкелькрота[27], ломающего пальцы, который, может, и на бензоколонке никогда не был и не подозревал об этой вот части общества.

К «Мобилю» подкатила машина Олега, певца из «Царевича». И сразу за ним примчался безумный, маленький, но с огромной головой араб Павиан. Он был пьян, и его заносило резко в стороны.

– Э-э, не побей тут всё! – заорал на него Жозе и расставил руки, будто пытаясь поймать Павиана.

Олег шёл сзади и хохотал, напевая какие-то арии.

– Ну что, пьянчуги, вы уже здесь? Берта, не свались со стула. Твоя подруга Еленка сегодня так наклюкалась, что на руках пришлось выносить!.. Тощища у нас… Из-за взрывов, наверное, боятся ходить, – Олег обнимается с Лёшей, и тот наливает ему «розе».

Машку Олег называет Большой Бертой и Бертой – большой ногой. Еленка была польской певицей и одно время, в августе, когда Машка работала в «Царевиче», они вместе хулиганили там. После Олега может подъехать маэстро из «Этуаль де Моску», его имя переделывают в название алжирского города Полис-росс. Даже шеф из «Разина» может подъехать и придать этой бензоколонке совсем абсурдный вид своей моцартовской косичкой, сединой и бабочкой под шеей.

Сбор этих людей здесь можно объяснить ещё и их отчуждённостью, их особнячеством, отдельностью. Да, они все французы и объясняются они все по-французски… после нескольких бутылок здесь, правда, как на вавилонской башне – русский, французский, алжирский, плюс радио, ревущее американским роком, но все они могут себе позволить посмотреть на Францию как бы со стороны. Даже совсем французы-музыканты – из-за постоянного общения с нефранцузами, из-за исполнения нефранцузской музыки – уже были какими-то не совсем французскими. И Медведь, стоящий за углом, в кустах, стеснительно топчась и теребя что-то в своих толстых и масленых пальцах, ожидая, пока его позовут, – он тоже был какой-то аутсайдер. Чужак в жизни.

Жозе орал Павиану, чтобы тот убирался, раз такой пьяный. Радио перешло уже на несуществующий больше «Бронский Бит» – мальчик, похожий на Тин Тина, фальцетит долго и ещё дольше. Подъезжает такси Акли, и он выходит из него, похожий, как некоторые арабы, фигурой на тётку. Португалец бежит на свою станцию, кто-то сигналит у его бензоколонки, на ходу обмениваясь рукопожатием с Акли. Бешир водит пальцем по небу, пытаясь, может быть, обрисовать Большую Медведицу, единственную ему известную. Жозе пихает Павиана, и тот чуть не падает на входящего Акли, который вдвоём с Жозе уже ругает Павиана, объясняя ему, что он очень пьян. Медведь выходит из-за кустов, и Лёша машет ему рукой, зовя в домик. Протягивая ему уже стаканчик.

Медведь в той же одежде, что и днём, когда работает – в масленом комбинезоне, в пропетроленных штанах, о которые он вытирает руки. Они у него сероватые, как бы смуглые, он и лицом тёмен, будто загорел. Он вроде араба получается! У него большие мягкие губы, и он опускает их в стаканчик, и в этот момент Павиан со всего маху летит головой в стекло.

Все повскакивали, ничего не понимая, – голова Павиана уже внутри домика,