Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

– Эй, ты где?!

Певица стояла в ванной и смывала с глаз краску. В постели её лежал… писатель! Это он крикнул: «Эй». Он пришёл в шесть утра. Пьяный. Певица только уснула. А он долго стоял посреди комнаты. «Что же ты не пригласишь меня сесть?» – сказал потом. Машка закатила накрашенные глаза к потолку. «Чего же садиться? Ложись! В кровать!», а про себя подумала: «Вот ненормальный! Как заваливаться в шесть угра – ему приглашения не надо, а лечь, нет, даже сесть! ему надо, чтоб пригласили!» Писатель – «нервное животное», как он называл себя в моменты сентиментальности, меланхолии, кратковременной импотенции, пьяных приходов и слабости, – это ведь слабость прийти к певице! – по всем статьям он не должен был ходить к ней, потому что это вредно для его продвижения к победе – так вот, писатель нашарил рукой очки и, надев их, взглянул на часы. Утро было потеряно. Потеряно утро было для работы, для четырёх – минимум – страниц. Потому что было уже одиннадцать часов. Пока он дойдёт до дома – пешком – по дороге купит пиво, это будет уже около половины первого, и потом есть захочется. С похмелья всегда хочется раньше есть…

Певица вышла из ванной в смешной рубашонке выше колен. Такой вроде распашонки широкой. Обычно, если певица шла в ванную, писатель срочно бросался искать её дневник, который она иногда не успевала – он ведь неожиданно приходил! – спрятать в какой-нибудь тайник бразильского пэдэ. Он лежал на полке низенького стола, голубенький, и писатель не успел открыть его и выхватить кусок правды. Он искал в нём записи о себе, во-первых, и о том, с кем Машка ебалась. Это называлось поиском правды.

– Сделать кофе? – певица была с вымытой и слегка припухшей физиономией. Со смешным хвостом на боку.

– Опять синячище поставила себе… У тебя пива нет? – скромно спросил он, уверенный, что есть у Машки пиво в холодильнике.

Она уже была на кухне, уже открывала бутылку пива. «Мне без стакана!» – крикнул писатель. «Вот чему он научился в Америке – пить пиво из бутылок и банок», – подумала Машка раздражённо, потому что писатель замечал в ней только негативное. Синяк вот. Почему бы не сказать: «Какой у тебя смешной и симпатичный хвостик на боку!» Она налила и себе пиво, в стакан. «Он думает, что такими замечаниями воспитывает меня, указывает мне на мои ошибки. Он только озлобляет меня против него же!»

Писатель так и остался в постели, подвинув подушки к стене, упираясь в стену, подтянув колени и держа на них бутылку пива.

– Ну что, Машка – драная кошка?

У писателя была смешная физиономия. Он то надевал, то снимал очки и тогда был похож на мальчишку двадцати лет из Харькова, на молодого поэта-хулигана, как на фотографиях, которые певица очень любила. Он на них был такой… живой, жизненный! Никакой не писатель. И сейчас тоже, без очков, с похмелья, он был то хулиганом-поэтом, то хулиганом-романтиком. «Пьяный или нет – пусть только приходит, – подумала Машка. – С похмелья он добрый, любит меня», – она села на постель.

– Во-во, то, что тебе нравится, – писатель заметил на лице Машки удовольствие и даже какую-то победную искорку в глазах, – чтобы я напивался, приходил к тебе, потом мы бы утром опять пиво пили и так все дни. Только чтоб я нихуя не делал. Твоя мечта![30]

– Неправда! – певица откинулась на спинку, и писатель потрогал её волосы. – Если бы ты ничего не делал, то не был бы тем, кто ты есть, и значит, мы бы не познакомились с тобой… Что у тебя происходит?

– Нихуя! Опять эти пидоры задерживают книгу. Жопы!

Писатель был человеком, который мог ещё очаровываться людьми. Особенно когда они проявляли себя в делах. К сожалению, людей хватало на очень короткое время. Они не выдерживали испытаний «на вшивость» и обычно из разряда очаровавших писателя переходили в разряд «старых жоп», которые мешают ему идти к победе[31].

– А ты что? Всё пьёшь, дурью маешься, мечтаешь о небесных картошках?

– Как говорила твоя бабушка!.. Чего, я записала новую песню с Фи-Фи. Хочешь послушать?

– Только не очень громко… Давай-давай, не затормаживайся на деталях, как я сказал, что я сказал…

Певица поставила кассету – и хотя и не хотя. Да, ей казалось, что в писателе мало энтузиазма. Может, ей хотелось, чтобы он завизжал, подпрыгнул бы от восторга, что она записала песню, а он сразу условия ставил, не громко, мол… Кассета уже была включена.

– Здорово! Очень хорошо. Слов, правда, не понять, но это, видимо, технические детали… А что, мне нравится. Такая энергичная музыка, и ты рычишь очень здорово… Давай-давай…

Писатель так вот выражал своё одобрение – давай-давай.

– Что давай!? Нас не берут никуда! И музыканты скоро бросят меня, им надоест просто так репетировать. Они классные музыканты. Басист – лучший в городе! Им наверняка кто-нибудь предложит работу, у кого уже есть и продюсер, и менеджер, и студия, и, главное, бюджет! Какой-то член сказал, что у меня слишком амбициозные проекты, представляешь, это плохо, оказывается! Оказывается, плохо иметь сильный голос, уметь петь, писать клёвые, наглые тексты! В пизду… А с молоденькими музыкантами неинтересно – обычно они плохие музыканты, или музыка для них – это только возможность собраться, покурить, выпить… С ними репетировать надо десять лет! Вообще, надо быть человеком оркестром. С гитарой, со своими словами и музыкой, со своей аранжировкой (на машинах), танцевать при этом, акробатические этюды лучше всего, да, ещё снимать себя на видео, хорошо написать роман, бороться за охрану деревьев и быть серопозитивным!

– Это всё хуйня. На все руки мастера… В итоге ни в одном деле. В наше время надо быть профессионалом. Невозможно во всех направлениях действовать. Надо выбирать и долбить что-то одно… Хорошо, здорово, конечно, что ты такая… разносторонне талантливая. Но, может, и плохо. Если бы ты только пела, то, может, всю бы энергию и направила на это. А ты чего-то ещё делаешь. Или ты уже нихуя не делаешь?

– Что? Я написала про этих дураков, псевдошпионов Огородниковых. И я звонила в «Актюэль», и вот уже две недели прошло…

– Надо было идти к самому Безо…

– Ой, ну его, я ему сказала, что я твоя подруга, но он меня отфутболил к какому-то их жулику, специализирующемуся на русских… Я всем сказала, что твоя подруга, и это не имеет значения. Всё равно они дают рукопись на чтение каким-нибудь старушкам, для которых идеал Чехов,