Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

или диссидентам. А сейчас вообще все бросились в СССР за аутентичным продуктом. Как мне надоела эта перестройка! Левые, которые на самом деле правые, правые, которые левые. Даже здесь эти определения уже не подходят. Все буржуа, а те, кто нет, мечтают ими стать.

– В СССР ещё, конечно, может что-то произойти. История вершится там, здесь уже всё сдохло… Хотя мы вступаем в новую эру, где способом опрессии[32] будет, уже есть, демократия.

Певица принесла ещё пива и включила Би-би-си, позывные которого они с писателем могли бы пропеть на память.

– Где же ты напился? – хитро сощурившись, спросила наконец певица.

– Да, неважно… Напился и напился… Не надо было, конечно, но…

Писатель всё же не был готов к монашескому заключению. И его прорывало. Он мог сорваться после месячного домашнего самоареста. Мог прийти с пати в бушлате на голое тело, забыв на пати T-short. Жалеть потом свою «любименькую тишотку», но не помнить, где была пати: «Там был ковёр посередине комнаты и японские девушки, я с ними танцевал…» Да, звонить ещё домой Машке, вернувшейся с кабаре, и заговорщицким голосом шептать, чтобы она шла встречать его, если в ближайшее время он не придёт… к церкви на Сену! Машка не знала, какой длины Сена и сколько на ней церквей. Но, взяв с собой кухонный нож, шла. Увидев полицейскую машину, она пряталась в кусты и таращила глаза в темноте, пытаясь разглядеть – писателя это забирают или нет? А писатель потом появлялся сам. Без ти-шорт. И Машка снимала с пьяного писателя бушлат, который привезла ему из Америки, купила в «Thrift Shop» и ботинки его, неизменно чёрные… А теперь он приходил к Машке сам. Напившись. И, если не заставал её дома, оставлял гадкие записки в щели дверей. «Говно! 5:40» или «Где ты, нахуй, ходишь в 5 угра?!» Писатель, видимо, считал, что она должна его ждать. Особенно ночью, то есть когда у него и было время на неё. А Машка считала себя вправе распоряжаться своим временем как ей угодно, не ожидая писателя, не думая о нём… Глупости, конечно, она только и делала, что думала о писателе, но это не мешало ей приходить домой в шесть утра. Это когда-то, только разойдясь с писателем, она написала у себя в дневнике что-то вроде обещания: «Я к тебе приходить не буду. Потому что, если почувствую женщину, буду очень страдать. Но ты ко мне приходи. Я нашью себе много летних, весёлых платьев и буду тебя встречать в них. У меня будет много богатых любовников, я буду к ним ходить и от подарков отказываться. Буду просить деньги – за телефон заплатить, посылку маме в Румынию (какая находка! Румыния! не ненавистный всеми СССР, а его „жертва“! Умненькая Маша!). И на их деньги мы будем ходить в ресторан, есть устрицы, запивая „сенсер“».

Ничего этого не произошло. И к писателю она тоже ходила. Иногда тоже ночью, взяв с собой японский кинжальчик. Старинный такой, очень красивый кинжал, с двумя палочками для проверки якобы пищи на отравленность… Она бежала, зажав кинжал в кармане, и как раз недалеко от дома писателя стояла какая-то банда мужиков. Они её окружили, и Машка вынула ножик. Они просто обалдели, а она ещё стала ругать их, кричать, что они стоят и людей пугают, а она бежит к своему возлюбленному, которому плохо, и ножиком махала. У неё, видно, был такой решительный вид, на всё готовая физиономия, что они расступились, и молодой парень из компании ещё с восторгом посмотрел на сумасшедшую Машку, думая: «Ничего себе девушка! Вот бы мне такую! Бежит с ножом к любимому!»

Писатель ещё раз подумал, что день потерян, тряхнул головой, отгоняя эту мысль, потому что совесть его мучила, и пошёл с певицей в «Монопри» за продуктами.

На улицах, в компаниях, в гостях – они всегда ругались. Они всегда спорили, где надо переходить улицу, как надо идти по тротуару – гуськом или рядом? – с какой скоростью надо идти, сколько надо выпить и когда надо уходить. Два эгоцентрика, они только в квартире могли расслабиться и забыть о своём, каждый в отдельности, главенстве. В каждой паре, конечно, есть лидирующий. И Машке, видимо, до сих пор было странно, что это не она. В прошлой своей жизни с мужьями или любовниками это всегда была она, кому звонили, она, кого фотографировали, она, кому аплодировали, и вообще они были «муж Маши», «Машкин хахаль», «певицын муж». Да ещё этот комплекс неполноценности, то есть повышенного уважения к писателю, к тому, что он делает за закрытой дверью, которую она без стука никогда не открывала. В прошлой жизни у мужей не было закрытых дверей – им нечего было делать за ними, и это Маша мечтала о своей закрытой двери, которую они постоянно открывали… А теперь вот она стучалась в закрытую. И гордость с этим никак не могла примириться. А писатель вообще по натуре был «right man», человек, который должен быть всегда прав. Эта обсессия со своей правотой выражалась у писателя фразой, с которой он начинал любое обращение к Маше: «Ты не понимаешь…» Она понимала, но по-своему. И писатель говорил, что она живёт в нереальном мире. «Становись, наконец, взрослой!» – кричал он в телефонную трубку плачущей Маше, обиженной на жизнь, на несправедливость.

Они долго выбирали еду. Что не нуждалось в долгой готовке. Когда они жили вместе, это Маша в основном ходила за продуктами, а писатель платил за квартиру и электричество. Машка таскала экологическую корзинку. Это было её первое приобретение в Париже. Чтобы стать парижанкой. Но писатель хихикал всегда на эту корзинку; молодёжь в начале 80-х корзинки не носила, и Машка постепенно перестала ею пользоваться. А теперь все как раз кричали о вреде пластика!.. Машка купила несколько баночек кошачьей еды для кота, и писатель сделал брезгливое лицо. Он её презирал за кота. «Эх ты, Ахматкина! – говорил писатель. – Ты как престарелая буржуазная дама. Ты теперь Коллеткина!» Впрочем, и Ахматова, от которой и происходило Ахматкина, была буржуазна. Ахматкиной называл свою вечно пишущую в тетрадочки жену рабочий с завода, на котором писатель проработал два года во времена юности[33]. Буржуазность же для писателя была самым отвратительным качеством. Правда, певица считала, что у него всё смешалось и что он неправильно употребляет это слово. Вообще, он не делал никакого различия – женщина, мужчина – и считал, что бабы суки и нечего ждать, мол, джентльменства. «Баба и жид», – говорил