Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

писатель о главных врагах человечества. Ну, с бабами ясно – он обжёгся на той, единственной, как ему казалось, в мире, на идеале. А «жид» – это была организация евреев. Друзей евреев у писателя было больше, чем каких-либо других национальностей и вероисповеданий. Но когда евреи собирались в группу и качали права только потому, что они евреи, писатель негодовал. Машка, впрочем, тоже. Они очень любили своих евреев в Маре, считая их энергичными, живучими, беспокойными и оригинальными. Они обсуждали за обедами, что делали сегодня «их евреи», которых они наблюдали в окна, они с удовольствием ели их еврейско-русско-польские солёные огурцы, колбасы и селёдки. Машка кучу денег истратила в маленькой лавочке у евреев из Польши, говорящих по-русски, всегда её радостно встречающих: «Ой… какая Вы… аааа, Вы расскажите, Вы поёте… а мама? да, бедная… селёдочка великолепная есть…» И водку их они пили, хоть и дороже, чем в супермаркете… Но они негодовали на евреев, о которых передавало Би-би-си, да ещё украшало передачи… «Калинкой малинкой»! Не было в их фонотеке «Шпиль балалайка»?!

– Ну и райончик же ты себе подобрала… – писатель, как всегда, шёл впереди, скашивая глаза за оправу очков, на Машку, идущую сзади.

Иногда она думала, что у него есть третий глаз, на затылке, что он всегда смотрит, что делается за его спиной. Она, правда, сама ненавидела, когда сзади кто-то монотонно и долго шёл, и обычно задерживалась, делая вид, что ищет что-то в сумке, пропуская вперёд зануду. Писатель говорил, что это у неё от алкоголя нервность, что она трусит из-за алкоголя и что, вообще, она погибнет от алкоголя! Певица думала, что если и погибнет, так от невнимания писателя, на что он заявлял: «Заведи любовника!» Машка ещё больше надувалась, думая, что совсем уже безразлична писателю, если тот советует ей завести любовника, и кричала ему, что заведёт? заведёт богатого любовника! «С богатым тебе будет скучно. Надо будет себя прилично вести, контролировать… И ты будешь прибегать ко мне!»

– Ну и буду. А от сознания, что меня кто-то ебёт, у тебя хуй ещё больше будет стоять!

Так они шли по Сен-Дени и беседовали на вполне соответствующую улице тему.

Писателю не нравился и Машкин дом. Квартиры помещались здесь дверь в дверь, по четыре на лестничную площадку «Коммуналка какая-то!» – говорил писатель, перешагивая через две ступени. Машке тоже не нравилось такое расположение квартир, но надо сказать, что она никогда не слышала, что происходит в этих самых квартирах. Она даже не знала, кто в них живёт, никогда не встречая соседей. Кроме женщины, живущей в квартире справа от её двери. Мадам Халигарда жила там с больной матерью, вечно лежащей, и ещё бразильский пэдэ предупредил Машу, что она ничего не слышит, он, видимо, экспериментировал, проверяя её на слух, может, устраивал оргии бразильские и утречком убеждался, что никто ничего не знает. И Машка иногда оставляла ключ от квартиры у мадам Халигарды, на случай, если придёт писатель, а она побежала за сигаретами. Но он не приходил днём, и ключ так и оставался у соседки.

Пока на кухне варилась картошка, они пили пиво. Ещё купленное пиво. И вина они купили. Они всегда пили и всегда всё выпивали. И писателя потом всегда мучила совесть, и он потом долго не появлялся. Навёрстывая упущенное время за письменным столом.

– Хочешь, я прочту тебе что-то… я написала тут… – певица даже покраснела.

– Про меня? – не моргнув глазом спросил писатель, лёжа на диванчике пэдэ.

– Нахал же ты…

– Ну давай читай. Давай-давай.

Певица с недоверием относилась к писателю. Он хоть и положительно принимал её писательство, поощрял её и даже подтолкнул на это: «Что ты пишешь стихи? Кто их читает? Пиши прозу. Роман!» Машка не думала, что он серьёзно относится к написанному ею. Потому что то, как она это делала, было для писателя несерьёзно. Не так серьёзно, как он! Она глотнула пива, затянулась сигаретой и, не назвав титра, выпустив клуб дыма, стала читать.

Крок Хоррор

В воскресный день первого весеннего солнца я стояла на мосту у Нотр-Дам, закованном цепями от машин. Но тарахтелки-мотоциклы умудрялись всё-таки въезжать на него… На мосту играл оркестрик из шести человек. Это были люди из Перу. В пончо и шляпах, они стояли на тротуаре, а по проезжей части ходила девушка во множестве юбок, с маслеными чёрными волосами, со шляпой в руке. Я дала десять франков. Мне так нравилось! Хрипотца, выдуваемая одним из музыкантов из трубочек, – я так и не знаю названия этого инструмента – бум-бум! – большущего барабана, переливы маленькой гитарки, басы огромной и треньканье мандолины… Отсутствующие и суровые даже лица музыкантов. Танцевать надо было бы, закинув голову назад, как будто застрелили.

Я забываюсь под их музыку вечером. Я купила у них кассету. Я слушаю их музыку по вокмэну. Я не хожу по улицам в вокмэне. Я ненавижу всех, кто ходит в наушниках. Они ничего не видят и не слышат и лишают себя звуков города, движений ветра, листвы, окликов или просто улыбок влюбляющихся с первого взгляда, надев наушники. Я слушаю людей из Перу в постели. В спаленке с занавешенными окнами. Лёжа под простыней голая. А люди из Перу поют «Фальсия». Я не знаю, что это значит. Может быть, имя. Приходит Ли. Мы миримся с ним. Когда мы миримся, мы в постели. Он видит мою голую ногу и ложится рядом со мной. Я не хочу расставаться с людьми из Перу. Он говорит: «О'кей!» И я остаюсь в наушниках.

Я в деревушке недалеко от города Лима. Лима, Лимочка! Это покинутая всеми жителями деревня, с развевающейся соломой на крышах лачуг. Под навесом сидят люди в изодранных одеждах, у кого-то запеклась кровь на виске. Базука прислонена к столбику. Дует ветер, поднимая пыль и куски, клочья выжженной травы. Кто-то жадно пьёт из кувшина. Женщина зовёт: «Фальсия!» – и на крылечке-ступеньке появляется девочка в рваном платьице, из которого выросла ещё прошлым летом. На ней большая соломенная шляпа, а в руке инструментик из множества дудочек. Девочка даёт их одному под навесом. Другой снимает с неё шляпу и, улыбаясь, надевает себе на голову, накрывая пол-лица полями от солнца, пробивающегося сквозь щели в навесе. Девочка ходит вокруг людей под хрипотцу, выдуваемую из дудочек, и ветер задирает её платьице над загорелыми ногами в пыли и ссадинах. Женщина стягивает свои масленые чёрные волосы в узел и перевязывает голову раненому. Потом она шепчет что-то девочке, и та бежит в дом. За тихим