Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

просто не принимали его в своем доме: вот почему он провел последние двадцать лет своей жизни во Франции. Он стал изгоем здесь, никто с ним даже не разговаривал, он вынужден был уехать! Но… Боже! Конюх! — она снова рассмеялась, и на этот раз ее смех был жестким и почти уродливым. — Какой удар для Миры… после стольких лет ее интриг и придумок, чтобы заполучить Тимми Уилсона и его миллионы в семью!.. Я знала это! Я так и знала! — она покачала головой с грозным, упрямым осуждением. — Я давно могла бы сказать им, что у них будут проблемы с этой девушкой, прежде чем им удастся выдать ее замуж! Там дурная кровь! Конечно, это должно было случиться рано или поздно, так или иначе, Мира чистой воды идиотка, у нее мозги кролика. Но подумать только! Боже мой! Что после всех ее козней дело закончится… конюхом! Бьюсь об заклад, так ей и надо!

— Тем не менее, — вставил молодой человек по имени Ховард в этот благоприятный момент своим неразборчивым, шепелявящим, женственным и очень воспитанным голоском, — как сказала Айрин Картрайт, это была единственная оригинальная вещь, которую Эллен Росситер когда-либо сделала за всю свою жизнь, и было довольно жалко, что эта любовная интрижка закончилась. Я, кстати, считаю, — продолжил он небрежно, — что история, которую они рассказали про конюха, была довольно трогательной! Попросил ее отправить обратно его любовные письма, знаете ли.

— О, нет! — воскликнула миссис Пирс изумленно. — Неужели… Ну же! — продолжала она с нетерпением. — И она вправду отправила их?.. Давай рассказывай, Ховард!

— Ну разумеется! — ответил Ховард. — И обручальное кольцо, и все остальное, что он подарил ей. Я прочитал письмо, которое он написал ей: это было действительно слишком пафосно — он сказал, что встречается с другой девушкой… по-моему, домработницей… и не хочет, чтобы выплыло наружу, что он оказывал внимание кому-то другому… Он написал ей, что обсудил все это снова со своей матерью, — весело процитировал Ховард, — и она, мол, думает так же, как и этот конюх, что Эллен должна все вернуть обратно!

— О, Ховард! — слабо вскрикнула миссис Пирс. — Но не мог же он в самом деле так поступить! Просто бесценно.

На мгновение ее великолепные ровные зубы сверкнули в лунном свете: она подняла длинный мундштук и нарочно долго, тщательно затягивалась: ароматный едкий дым турецкого табака закружился спиральками, поднимаясь вверх в лунном свете, как опилки светлой стали. Поворачиваясь к молодому человеку рядом с ней, она обратилась к нему с терпеливой и дисциплинированной добротой хозяйки, в первый раз принимающей в своем доме незнакомого гостя.

— Ну, — сказала она, — и как вам понравилась поездка по горам? Джоэль, наверное, напугал вас до смерти своим вождением? Все остальные его жутко боятся!

— Ну, он действительно ехал довольно быстро, — признался юноша. — Он заставил меня пару раз держаться покрепче, когда мы выехали на главную дорогу и проходили повороты на двух колесах, но он, как мне показалось, отлично знал, что делает!

— Уверяю вас, — сказала миссис Пирс с суровым смехом, — что он не знает. Я хотела бы разделять вашу уверенность, но не могу. Не думаю, что он имеет хоть малейшее понятие, что он вытворяет за рулем.

— Но, в конце концов, — молодой человек с очень спокойным, приятным, почти бесцветным голосом, по имени Джордж Торнтон, перехватил нить обсуждения, — в конце концов, я думаю, что любой разумный человек должен быть доволен скоростью тридцать пять — сорок миль в час. В конце концов, — очень тихо сказал он снова, — пожалуй, самые важные вещи в жизни не делаются на большой скорости… На самом деле, пожалуй, все вещи, ради которых более всего стоит жить, нельзя получить, мчась со скоростью более километра в минуту…

— Вот именно, Джордж! — вставила миссис Пирс с решительным удовлетворением. — Вот именно! Любой разумный человек будет доволен скоростью тридцать пять — сорок миль в час, — но Джоэль неразумный человек. Когда он попадает в автомобиль, он становится как ребенок, который только что получил новую игрушку и теперь жаждет с ней поиграть!

— Величайшие вещи в жизни, высшие ценности, — продолжал Джордж Торнтон своим тихим, уютным, почти бесцветным голосом, который сейчас, несмотря на убедительность и обоснованность, с которой он говорил, на интонации, полные трезвости, сдержанности и контроля, был неуловимо пропитан мрачным фатализмом: тон человека, крайняя разумность которого происходит от страха безумия, воздержание которого от любых фатальных импульсов сильно до невменяемости, — так вот, величайшие вещи в жизни, — продолжал он своим тихим, невыразительным голосом, как будто он говорил сам с собой и не слышал, что сказала миссис Пирс, — не зависят от машины, или скорости, или любого материального объекта в мире. Христос, — продолжал он тихо и рассудительно, как бы ставя точку в любых, даже еще не случившихся обсуждениях на эту тему, — сказал, что самая великая вещь в жизни есть любовь. Будда сказал, что самая великая вещь в жизни есть просвещение человеческого духа. Сократ счел, что самая великая вещь, высший долг человека есть послушание законам своей страны. Наконец, Конфуций, после взвешивания жизни и смерти относительно друг друга, нашел, что самая великая вещь и единственный смысл жизни человека состоит в максимальном соответствии правилам и законам общества, где он живет… Так что, Джоэль, пожалуй, настоящая причина, единственная причина, почему тебе не стоит водить машину с бешеной скоростью, состоит в том, что ты нарушаешь законы своей страны, делая так, а также причиняешь боль, беспокойство и тревогу другим людям, которые тебя любят. По этой причине, и ни по какой другой, тебе не стоит делать этого!

Он резюмировал это тихим, глухим голосом, без тщеславия или высокомерия, но с окончательностью, которая была почти пророческой и просто не оставляла места для спора. Когда он закончил говорить, на какое-то время воцарилось глубокое, безличное молчание, а потом раздался голос сестры Джоэля, Розалинды, — голос, одновременно еще девичий, и при этом сладкий, тихий и женственный, полный благородной нежности и тепла — во всей своей ласковой молодой импульсивности:

— Да, но, Джордж!.. Ты ангел во всех отношениях! Если бы все были такими, как ты, жизнь была бы раем! — она схватила его руку своими сильными, теплыми руками и сжала ее — импульсивный и естественный жест, который сразу показал, как ничто другое, суть ее души, ее глубокую и верную привязанность. — Дорогой, — сказала она, — ты заставляешь всех нас… всех остальных чувствовать себя такими банальными… жалкими… и мелкими… Я имею в виду, — она продолжала с правдивой и наивной искренностью, спонтанным восхищением своей щедрой и теплой девичьей