Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

души, — то, как ты живешь… То, как ты провел всю свою жизнь, Джордж, помогая другим людям, как ты узнал все эти замечательные вещи про… про… Будду, Конфуция и Сократа… Ты так много знаешь, Джордж, — воскликнула она с энтузиазмом, — ты так много знаешь, в то время как мы, остальные, просто ведем праздную, глупую, пустую жизнь… А ты живешь совсем иначе… Ты столько отдаешь другим! Ты даешь деньги тем, кто нуждается в них… И еще… — пролепетала она вдруг, задыхаясь от слез, — ты так самоотверженно присматривал за бедным Диком все эти годы, — выпалила она.

— Розалинда! — вскричала миссис Пирс резко и угрожающе, но не столько с укоризной, сколько с опаской.

— Да мне все равно, — воскликнула Розалинда порывисто. — Я думаю, что он замечательный! Джордж, ты святой! — сказала она и снова сжала его руку.

Все замолчали на мгновение: Джордж сидел спокойно на ступеньках террасы, и его прекрасной формы небольшая бронзово-загорелая голова с совершенно неподвижными глазами, в спокойных глубинах которых уже плескалось, уже было видно роковое безумие, готовое погубить его, повернулась от огромной травянистой лужайки, залитой лунным светом, к блеску, мерцанию и бархатной тайне благородной реки далеко внизу. В молчании, сковавшем всех этих людей, было чувство глубокого волнения: упоминание бедного Дика затронуло какой-то печальный факт, о котором все они знали, и теперь можно было ощутить это глубокое чувство в каменном молчании, в которое все они погрузились. Через некоторое время молчание нарушила миссис Пирс: хоть она и сохраняла свой обычный небрежный тон, эмоции, захлестнувшие и ее тоже, пробивались сквозь него.

— Но это удивительная вещь, Джордж, просто удивительная, особенно для молодого человека твоего возраста, — столько читать, и изучать, и… и… подготовиться к жизни так, как ты. Это просто удивительно! — заключила она, а затем сделала совершенно неприемлемую вещь для нее: всплакнула и быстро, энергично высморкалась. — Это просто удивительно! — повторила она снова, откладывая платок в сторону и заталкивая сигарету в свой длинный, сантиметров в двадцать, мундштук.

— Нет, я думаю, это не так, — сказал он спокойно, без тени тщеславия или ложной скромности. — Было бы удивительно, если бы я ничего этого не сделал. В конце концов, мой долг перед обществом за все, что оно сделало для меня, достаточно велик: моя порядочность не позволила бы спокойно глядеть на мир, если бы я знал, что я не приложил никаких усилий, чтобы закрыть этот долг.

— Как мало богатых молодых людей считают так же, — сказала миссис Пирс спокойно. — И как же я желаю, чтобы таких, как ты, было больше!

Разговор теперь обратился к другим, более легким темам для обсуждения: сплетням и энергичным, но поверхностным спорам. Миссис Пирс возобновила разговор с Ховардом и Полли; дальше на ступенях Розалинда, Сихольм, темненькая девушка по имени Рут, и Джордж Торнтон болтали, сплетничали и смеялись с очаровательной непосредственностью молодежи, а Джоэль и мисс Тельфайр ушли в нетерпеливое и возбужденное обсуждение искусства. Джоэль по большей части слушал с жадной, уважительной внимательностью, нагнувшись к собеседнице, чтобы не пропустить ни слова, с тем преданным и любезным почтением, которое отличало все его отношения с женщинами. А мисс Тельфайр между тем вела большую часть беседы в режиме монолога. Она говорила так же, как выглядела, и одевалась, и поступала, и так же, какова она была: хрупкая, пустая, нервная, деликатная, искусственная и резкая, как драгоценный сувенир из Китая, как одна из тех дорогостоящих, редких, блестящих маленьких безделушек, которые заполнили ее дом, ее жизнь и все ее интересы.

— Нет, Джоэль, — возражала она необыкновенно пронзительным голосом, радостным, деликатным, но невероятно резким и решительным. — Ты абсолютно не прав! Ты полностью ошибаешься насчет этого! Эту вещь даже при самой невероятной игре воображения нельзя назвать Сиенской! Это чистая Равенна, идеальная Равенна! Абсолютная! — воскликнула она, качая своим гладким, будто эмалированным личиком в знак упрямого осуждения. — Это не что иное в целом мире, как самая чистая и самая совершенная Равенна — притом Равенна четырнадцатого века!

— Нет! Нет! — воскликнула она резко, прерывая его, не давая вставить ни слова, и упорно покачала головой, когда он, улыбаясь, попытался вклиниться с несколькими произнесенными вежливым шепотом словами сомнения. — Мое дорогое дитя, ты чертовски не прав! Ты не знаешь, что говоришь!.. Я была авторитетом в этих вещах еще до того, как ты родился! Да я успела забыть о Равенне больше, чем ты когда-либо знал!.. Нет!.. Нет!.. Абсолютно нет!.. Ты кругом не прав!

Юноша воспринял эту упрямую, высокомерную и почти оскорбительную отповедь, как он всегда делал — шепотом выразив благожелательное смирение и в полной мере проявив свою прекрасную добродушную натуру: Джоэль тихо и с энтузиазмом смеялся над ее высокомерным и презрительным отрицанием, как если бы просто стал жертвой необычайно нежной, безобидной и радостной шутки.

В этот момент, как раз когда Юджин, переполненный чувством обиды и недовольства, слушал голый и неприкрытый, амбициозный, оскорбительный и пронзительный голос мисс Тельфайр, Розалинда Пирс поднялась со своего места на ступеньках террасы, оставив там других молодых людей, быстро побежала туда, где сидел Юджин, и села рядом с ним.

— А что же вы сидите здесь без компании? Так тихо и так одиноко… — спросила она своим теплым, сладким, красивым и ласковым молодым голосом. — А я могу посидеть здесь и поговорить с вами?

Говоря эти слова, Розалинда взяла его под руку и сжала его руку в своей. Вся жизнь и характер этой прекрасной, тонкой, милой девушки были в этом простом, естественном, спонтанном жесте. Этот жест сделал то, что никогда не смогли бы сделать слова, объяснил то, что не смогли бы объяснить многие годы жизни со многими людьми: в одно мгновение он сообщил ему всю суть жизни Розалинды, рассказал ему, что она за человек. И оказалось, что человек она невероятно хороший и красивый.

— О чем вы думаете все то время, что сидите здесь? — прошептала она своим низким, приятным голосом. — Я смотрю, что вы сидите, слушаете, смотрите на нас и в то же время будто бы находитесь за миллион миль отсюда. О чем вы думаете? Что мы все ленивые, мелкие и ничего не делаем, и ни на что не годны, кроме как на болтовню и сплетни о других бесполезных людях, таких же, как мы?

— Почему же? Нет… нет! — пробормотал он. — Ну… Совсем нет! — Он смотрел на нее с красным от смущения лицом, но в ней не было ни капли лукавства или издевательства. Она не была достаточно умна для сарказма или злобы и не была