Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

даже с каким-то суперинтендентом, всегда служила живым упреком связь с первым встречным. Еще менее можно надеяться, говорили родители, чтобы княжеские коллегии решились такому человеку доверить какое бы то ни было место. И отец и мать одинаково упорно восставали против этого, и никак не мог убедить их своими доводами Вильгельм, особенно ревностно ходатайствовавший за Мелина на том основании, что считал его уже недостойным счастия возвратиться на сцену. Он бы и не старался уговорить родителей, если бы знал, что именно побуждало их не согласиться: дело-то было в том, что отец и не прочь был бы оставить при себе дочь, да заметил, что жена его как-то чересчур нежно поглядывает на Мелина, и возненавидел его. Мать, с другой стороны, не хотела в своей падчерице видеть счастливую соперницу. Итак, Мелина даже и против воли своей должен был уехать и отправиться искать себе места в какой-нибудь труппе вместе с женою своею, которая не на шутку горела желанием и людей посмотреть, и себя показать.

Глава XV

Счастливая юность! Счастливая пора первой потребности любви! Человек в эту пору подобен бывает ребенку, который целые часы способен забавляться эхом, способен один выдерживать на себе все тягости разговора с ним и все же находит в этом разговоре удовольствие, хотя невидимый собеседник повторяет все только последние слоги его же собственных слов.

Таков и был Вильгельм даже в начале любви своей к Марьянне, но еще более в позднейший период ее, когда он перенес на нее все богатство своего чувства и при этом смотрел на себя как на нищего, который только и питается, что ее милостыней. И точно так же, как известная местность только потому может казаться нам привлекательною, что освещена солнцем, так и в его глазах прекрасным, бесподобным являлось только то, что ее окружало, чего она касалась.

Как часто стаивал он за кулисами в театре, испросив себе на то позволение от директора! Обман зрения и волшебство перспективы, конечно, исчезали от него в ту минуту, но только тогда и начинало действовать гораздо более могущественное очарование любви. Целые часы не сходил он с места, вдыхая в себя копоть дрянных масляных ламп, и все смотрел на свою возлюбленную, и когда она снова вступала за кулисы, когда она, бывало, бросала на него ласковый взгляд, он решительно терялся от блаженства и чувствовал себя на седьмом небе, несмотря на то что кругом его всюду торчали только доски да бревна закулисной обстановки театра. Чучела барашков, механические водопады из жиденькой тафтицы, картонные кусты розанов и соломенные шляпы с полями только на одной стороне, обращенной к публике, – даже все это способно было возбуждать в нем милые поэтические образы отжившего пастушеского мира. Даже и очень безобразные вблизи танцовщицы не казались ему слишком дурными только потому, что они стояли на одной доске с его возлюбленной. Вот и выходит, что любовь, так нежно оживляющая перед глазами нашими и розовые беседки, и миртовые рощицы, и лунный свет, способна бывает придать вид живой природы даже простым щепкам или вырезкам из бумаги. Да, любовь принадлежит к числу таких кореньев, которые могут прикрасить, придать вкус и самой плохой, самой безвкусной похлебке. В таком-то именно корне и нуждался Вильгельм, чтобы сначала найти хоть сколько-нибудь сносным, а потом даже и приятным то состояние, в котором он обыкновенно заставал квартиру своей милой, а подчас даже и ее самое.

Так как он вырос в поставленном на изящную ногу доме, то порядок и чистота составляли стихию, где ему приходилось дышать, и, унаследовав отчасти отцовскую любовь к роскоши, он еще в детстве умел, бывало, красиво убирать свою комнату, на которую смотрел как на свое маленькое царство. Занавески его кровати были приподняты большими складками и поддерживались кистями, точь-в-точь как обыкновенно изображают троны. Он сумел добыть себе коврик на середину комнаты, а другим, потоньше, покрыл стол. Книги и вещи свои он машинально привык устанавливать в такой порядок, что любой фламандский живописец, пожалуй, мог бы почерпнуть здесь хорошие группы для своих картин, изображающих тихо и мирно текущую жизнь. Дома носил он обыкновенно на голове белую шапочку в виде чалмы и велел укоротить рукава своего шлафрока на манер восточного костюма, ссылаясь, впрочем, на то, будто длинные рукава мешают ему писать. По вечерам, когда ему случалось оставаться одному и он уже знал, что его никто не может потревожить, он обвязывал шлафрок свой шелковым поясом и по временам даже засовывал за этот пояс небольшой кинжал, добытый им из старой оружейни; в этом-то виде обыкновенно разучивал и повторял он свои трагические роли и потом, под тем же настроением преклонив колена, молился на своем коврике. Вот почему в то время он почитал особенно счастливым актера, постоянного обладателя стольких величественных одежд, оружия и уборов всякого рода, актера, которого дух казался ему зеркалом всего высокого и прекрасного, что происходит на свете в области различных межлюдских отношений, настроений и страстей. На этом основании и домашнюю жизнь актера Вильгельм представлял не иначе, как в виде ряда достойнейших действий и занятий, высшим проявлением которых и было появление актера на сцене, – так точно серебро, которое долго плавилось и переплавлялось в горниле, наконец является перед работником во всем блеске своего нового цвета, который в то же время указывает и на полное отсутствие всяких посторонних примесей в его составе.

Как же он был поражен, когда ему впервые пришлось быть у своей возлюбленной и сквозь окружавший его туман счастья он взглянул около себя на столы, на стулья, на пол. Всюду разбросаны были в страшном беспорядке остатки и клочья минутных, легких и обманчивых нарядов, подобных блестящей чешуе, только что сорванной с рыбы. Щетки и гребни, платки, помады и мыло вместе со всеми признаками употребления своего тоже бросались в глаза. Ноты, роли и башмаки, белье и дорогие искусственные цветы, баулы, шпильки, баночки румян и ленты, книги и соломенные шляпки – все это покоилось рядом, и все было покрыто одним общим покровом пыли и пудры. Но так как Вильгельм в присутствии ее мало обращал внимания на все остальное, так как ему становилось милым все, что ей принадлежало, до чего она прикасалась, то он под конец стал уже находить некоторую прелесть в этом страшном беспорядке – такую прелесть, о которой он никогда не мог и понятия иметь среди своей домашней роскошной обстановки. И когда ему случалось снимать с фортепьяно ее