Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

– Как же, я внук его. Мне было всего семь лет в ту пору, как дедушка умер, и мне очень жалко было видеть, как продавали эти прекрасные вещи.

– Отец ваш получил за собрание хорошие деньги.

– Так вы и это знаете?

– Как же, мне все эти сокровища удалось видеть еще в вашем доме. Ведь дедушка ваш был не простой собиратель, и толк в искусстве знал. В прежние, счастливые годы удалось ему побывать в Италии, и оттуда вывез он с собою просто сокровища, каких теперь ни за какую цену не купишь. У него были превосходные картины лучших мастеров – глазам, бывало, не веришь, как пересматриваешь его рисунки, и между статуями были у него бесценные образцы, бронзы тоже подобраны были у него очень хорошо, и монеты имели значение и для истории, и для искусства. Даже и те образцы резьбы на камне, какие у него находились, заслуживали внимания, и все это было у него так хорошо расставлено, хоть залы и комнаты старого дома были и не слишком красиво расположены.

– Можете же представить, какую мы, дети, понесли тяжелую утрату, когда все эти вещи были взяты и уложены. Это было первою печалью в моей жизни. Помню еще и теперь, как пусты казались нам комнаты после того, как мало-помалу, один за другим, стали исчезать все украшавшие их предметы, к которым мы привыкли от ранней юности и которые мы уж приучились считать в такой же степени неизменными, как и дом наш, и самый город.

– Если я не ошибаюсь, ваш отец, кажется, положил тогда же капитал, вырученный за продажу коллекции, в торговые предприятия одного из своих соседей, с которым вступил в товарищество? Не так ли?

– Так! И их совместные спекуляции очень им удались: в эти двенадцать лет они значительно успели увеличить свое состояние и тем ревностнее сосредоточили все внимание свое только на приобретении. У старого Вернера и сын есть, который гораздо более годен для их общего дела, нежели я.

– Жалко мне, право, что этот город утратил такое украшение, как кабинет вашего дедушки. Я видел его незадолго до продажи и могу даже сказать, что был виновником ее. Тогда прислал меня сюда один знатный и богатый человек, большой любитель, который, однако же, не решался положиться на одно свое мнение при такой важной покупке и потребовал моего совета. Целых шесть дней осматривал я тогда кабинет вашего деда и на седьмой посоветовал другу моему заплатить всю требуемую за него сумму без всякого замедления. Вы тогда были веселым мальчиком и часто вертелись около меня, объясняли мне сюжеты картин и особенно хорошо умели рассказывать о тех картинах, что висели в кабинете.

– Помню действительно, что я кому-то это рассказывал, только я бы в вас теперь той самой особы никак не узнал!

– Ну да и времени же с тех пор прошло немало, а ведь мы все более или менее меняемся. Если я не ошибаюсь, то у вас даже была тогда между картинами одна любимая, от которой вы меня и отпускать не хотели.

– Да-да! Она представляла, как больной царский сын изнывает по любви к невесте своего отца.

– Картина эта была не из лучших: фигуры на ней дурно расставлены, ничего особенного в колорите, и в самом исполнении много натянутости.

– Этого я не понимал и теперь не понимаю. Меня к картине привлекает всегда ее сюжет, а не художественность исполнения.

– Дедушка ваш на это иначе смотрел. Большая часть его коллекции состояла из превосходных произведений, в которых поражало высокое достоинство работы мастеров, что бы сами по себе картины ни представляли, а ваша любимая картина и висела в самой первой комнате, и этим самым дедушка ваш уже указывал на то, что он ею очень мало дорожил.

– А в этой-то комнате мы всегда играли детьми, и картина та производила на меня самое неотразимое впечатление, так что я, при всем доверии моем к вашей критике, не мог бы и теперь отрешиться от него, если бы мы снова очутились перед нею. Как мне тогда было жалко, да жалко и теперь, юноши, который должен подавлять в себе сладостные стремления, составляющие лучшее достояние, данное нам природою, и при этом вынужден скрывать в груди своей тот огонь, который бы должен был согреть и его, и многих других: все это ведь служит причиною страшных внутренних мук! И как не сожалеть также точно о той несчастной, которая должна отдаться другому, хотя сердце ее уже нашло себе достойный предмет искренних и чистых желаний!

– Эти чувства, несомненно, очень далеки от тех воззрений, под влиянием которых устанавливается взгляд знатоков искусства на произведения великих мастеров, но я полагаю, что если бы кабинет этот остался собственностью вашего дома, то и у вас бы тоже со временем развился вкус к произведениям искусства самим по себе, так что вы перестали бы судить о них только на основании своих личных взглядов или пристрастий.

– Конечно, мне уж и тогда очень больно было видеть, что кабинет продают, и в более зрелом возрасте я не раз жалел об этом. Когда же я подумаю, что этому, кажется, так и суждено было случиться, чтобы развить во мне страсть, даже талант, которые должны были повлиять на меня гораздо сильнее, чем те безжизненные образы, я примиряюсь с тем, что случилось, и готов преклониться перед судьбой, которая и для меня, как для всякого, все устраивает к лучшему.

– Как мне грустно еще раз услышать слово «судьба» из уст молодого человека, который находится еще именно в том возрасте, когда обыкновенно человек свои личные побуждения выставляет как волю каких-то высших существ!

– Так вы не верите в судьбу? Не верите ни в какую силу, правящую нами и все направляющую к нашему благу?

– Здесь идет речь не о моем веровании, да и не место было бы излагать, как я до некоторой степени стараюсь сделать для себя понятным многое из того, что для всех нас равно непостижимо. Я говорю только о том, какие именно воззрения более могут принести нам пользы. Необходимость и случайность – вот две основные силы, которые правят всем, что совершается на свете. Разум человека становится как раз на середине между тою и другой и поучает уменью управлять ими. На все необходимое смотрит он как на главную основу существования нашего, а случайностью умеет воспользоваться, руководить ею, и только тогда, когда разум находится именно в этом непоколебимом положении своем, – только тогда человек