Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

– Я доказываю этим, – ответил Вильгельм, – свое искреннее желание поскорее отстать от ремесла, для которого я не рожден.

И с этими словами он швырнул в огонь и вторую свою связку. Вернер хотел его удержать, но уже было поздно.

– Я даже понять не могу, какими путями доходишь ты до этих крайностей, – сказал Вернер. – Зачем же непременно все эти работы твои уничтожать только потому, что они несовершенны?

– Стихотворение или должно быть превосходно, или должно вовсе не существовать[7], и каждый, кто не чувствует в себе способности произвести самое лучшее, должен воздерживаться от искусства и серьезно остерегаться всякого соблазнительного влечения к нему. Конечно, в каждом человеке живет неопределенное желание подражать тому, что он видит; но это желание еще вовсе не доказывает, что в нас живет и сила, при помощи которой мы бы могли привести в исполнение то, что предпринимаем. Взгляни-ка на мальчиков, как они каждый раз, как только канатные плясуны посетят город, начинают ходить взад и вперед и балансировать на каждой балке, пока другая какая-нибудь приманка опять не привлечет их к новой игре. Разве ты того же не замечал и в кругу наших товарищей? Как только проявится какой-нибудь виртуоз, тотчас найдутся между ними охотники приняться за тот же инструмент, на котором играл он. Сколь многие заблуждаются на этом пути! Счастлив тот, кто скоро успеет заметить, что желания превышают его силы!

Вернер возражал ему. Спор велся очень оживленно, и Вильгельм не мог воздержаться от некоторого волнения, когда ему пришлось представлять Вернеру те же самые доводы, которые прежде так часто мучили его самого. Вернер утверждал, что не следует ни в каком случае бросать обработку таланта, к которому чувствуешь склонность и в котором уже успел несколько усовершенствоваться, из-за того только, что никогда не достигнешь в нем полного совершенства. У каждого остается от занятий так много свободного времени, которое можно, в свою очередь, этим наполнить и мало-помалу достигнуть некоторых результатов, которыми и себе и другим будешь доставлять удовольствие.

Друг наш, который держался совершенно иных взглядов на искусство, тотчас стал возражать Вернеру и сказал с большим оживлением:

– О, как ты ошибаешься, милый друг, если думаешь, что произведение, первая идея которого должна наполнять всю душу человека, может создаваться урывками, в досужее время! Нет, поэт весь должен принадлежать себе самому, жить в неразрывной связи с тем, что он создает. Небо одарило его внутренне высшими нравственными качествами; он хранит в груди своей постоянно возрастающее сокровище – вот почему и во внешнем отношении должен он жить ничем не смущаемый среди своих сокровищ, в том счастливом спокойствии, которого напрасно добивается богач, накопляя около себя груды золота. Посмотри на людей, как они гоняются за счастьем и удовольствиями! Их желания, их усилия, их деньги – все это безостановочно мчится, и куда же? К тому, что поэту дается самой природой: к наслаждению мирскими благами, к ощущению себя в других, к гармоническому сопоставлению себя со многими, часто несовместными, предметами. Не в том ли и все тревоги людей, что они никак не могут совместить понятий своих с делом, что наслаждение выскальзывает у них из рук, что желаемое приходит слишком поздно и что все, чего мы достигаем, чего, наконец, успеваем добиться, не оказывает на сердце наше того действия, которое издали сулило нам наше страстное желание? Поэта судьба поставила, как божество, выше всего этого. Он видит путаницу страстей; видит, как мимо него бесцельно движутся роды, царства; видит, как неразрешимые загадки недоразумений, для разъяснения которых часто недостает только одного односложного слова, порождают самые гибельные замешательства; он способен прочувствовать все печали и все радости, неразлучные с судьбой каждого человека. И между тем, как человек света проводит дни свои в разъедающей тоске по своим утратам или в безумной радости стремится навстречу ожидающей его участи, восприимчивая и чуткая душа поэта шествует подобно солнцу от дня к ночи, легко и свободно, и тихими переливами звуков настраивает арфу свою для выражения радости или горя. Из самой глубины его сердца вырастает рожденный там цветок мудрости, и, между тем как другие грезят наяву и страшно пугаются безобразных созданий своей собственной фантазии, он переживает жизненный сон с полным сознанием, и самое дивное из того, что случается в жизни, одновременно представляется ему и прошедшим, и будущим. И таким образом поэт в одно и то же время – учитель, прорицатель, друг богов и людей. Как? Ты хочешь, чтоб он еще унижался до какого-нибудь жалкого ремесла? Ему, созданному как птица, чтобы облетать кругом весь свет, гнездиться на высоких вершинах, питаться почками и плодами, перелетая с одной ветки на другую, – ему, как волу, тащить на себе плуг, ему привыкать, как собаке, отыскивать след дичи или, может быть, даже оберегать своим лаем какой-нибудь скотный двор?

Вернер, конечно, слушал его с изумлением.

– Да, если бы люди созданы были, как птицы, – возразил он ему, – если б не нужно им было ни прясть, ни ткать, а все только приходилось бы проводить дни в вечном наслаждении! Кабы и им тоже можно было с приближением зимы так легко переноситься в дальние страны, избегая нужд и холода!

– Так и жили поэты в те времена, когда люди умели более ценить все достойное уважения! – воскликнул Вильгельм. – Так бы они и всегда должны были жить! Щедро наделенные внутренними качествами, они в очень немногом нуждались извне, а их дарование, при помощи которого они умели передавать людям прекрасные образы и чудные ощущения в форме приятных слов и звуков, издревле уже очаровывало всех и заменяло каждому обладавшему этим даром самое богатое наследство. Поэты являлись и при дворах королевских, и на пирах богачей, и у порога влюбленных, и всюду, где слушали их вдохновенную речь. Только она и находила себе доступ к душе – как останавливаешься и с наслаждением прислушиваешься, когда из-за кустов, по которым проходишь, послышится глубоко трогательный голос соловья. Всюду был им открыт путь, и их, по-видимому, низкое общественное положение только еще способствовало возвышению их. Герой заслушивался их песен, и всесветный завоеватель преклонялся пред поэтом, чувствуя, что, не будь поэта, колоссальное существование его промчалось бы лишь бесследно бурным вихрем по земле, влюбленный искал возможности ощущать и желание, и наслаждение в такой же гармонической и сильной форме,