Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

– Это можно и здесь сделать! – сказала Филина, позвала своего маленького слугу, самым вежливым образом заставила Вильгельма снять с себя верхнее платье, накрыла его своим пудермантелем и велела причесать его при себе.

– Не надо терять время понапрасну, – сказала она, – ведь не знаешь, долго ли придется быть вместе.

Мальчик, больше из упрямства и нерасположения, нежели по неуменью, принялся за дело неловко, путал Вильгельмовы волосы и, казалось, не слишком торопился. Филина несколько раз делала ему замечания, потом нетерпеливо оттолкнула и выгнала вон. Она сама принялась за работу и очень легко и красиво завила волосы нашему другу, однако же тоже не спешила в работе своей и поправляла то с одной, то с другой стороны, при этом ее колени неизбежно должны были касаться его колен, а букет и грудь ее так приближались к губам его, что ему не раз очень хотелось запечатлеть на ней горячий поцелуй. Когда после того Вильгельм стал очищать себе лоб от пудры маленьким туалетным ножичком, она сказала ему:

– Положите его к себе в карман. Пусть это вам будет от меня на память!

Ножичек был прехорошенький; на стальной ручке его выставлены были слова: «Помни обо мне!» Вильгельм положил его в карман, поблагодарил и попросил позволения одарить ее чем-нибудь.

Между тем все было готово. Лаэрт привел экипаж, и они очень весело поехали вместе. На пути Филина бросала что-нибудь каждому нищему, который просил у нее, и для каждого было у ней в запасе веселое и ласковое словцо.

Едва успели они прибыть на мельницу и заказать себе обед, как послышалась под окнами музыка. Ее производили, как оказалось, рудокопы, которые под звук цитры и бренчанье треугольника очень оживленно и звонко распевали славные песни. Вскоре около них из сбежавшегося народа собрался кружок, и наши друзья тоже стали знаками из окон изъявлять им одобрение.

Заметив такое внимание к себе, рудокопы несколько расширили круг около себя и, по-видимому, стали готовиться к одной из лучших пьесок своего репертуара. После небольшой паузы выступил на середину кружка рудокоп с киркой в руках и, между тем как музыка играла тихую мелодию, стал показывать вид, будто разведывает местность и отыскивает руду. Вслед затем вышел из толпы крестьянин и пантомимой дал ему знать, чтобы он оттуда убирался. Все были этим очень удивлены, и только тогда узнали в крестьянине переодетого рудокопа, когда тот заговорил и с чем-то вроде речитатива обратился к первому. В речитативе своем он бранил его за то, что тот смеет заниматься своим промыслом на его поле. Первый, однако же, очень спокойно стал поучать крестьянина и доказывать, что имеет право это делать, и при этом сообщил ему первые и самые необходимые понятия о горном промысле. Крестьянин, не понимавший чуждой ему терминологии, задавал рудокопу разные глупые вопросы, очень потешавшие зрителей, которые чувствовали себя гораздо умнее его. Рудокоп старался его на ум наставить и доказывал ему, какая и для него может произойти выгода из того, что подземные сокровища станут добывать из недр земли. Крестьянин, сначала было грозивший его побить, мало-помалу смягчился, и они расстались друзьями, в особенности же рудокоп выказал себя в этом прении с самой лучшей стороны.

– Этот небольшой диалог, – говорил потом Вильгельм за обедом, – может служить самым лучшим примером того, как театр мог бы быть полезен для всех сословий и сколько бы пользы мог он принести самому государству, если бы все занятия, ремесла и предприятия людей были выводимы на сцену с их лучшей и наиболее похвальной стороны и выставляемы именно с той точки зрения, с которой само государство должно уважать и защищать их. Теперь изображаем мы только смешную сторону человека. Драматический писатель является только как бы задорным контролером, который всюду зорко следит за ошибками своих сограждан и очень кажется довольным, когда может их поймать в какой-нибудь ошибке. Ведь для государственного человека было бы очень почтенным и приятным трудом, если бы он обозревал естественные, взаимные отношения всех сословий и потом, указывая на них писателю-юмористу, руководил бы им в его работе. Я уверен, что этим путем можно было бы создать много очень занимательных, полезных и веселых пьес.

– Насколько я мог заметить, – сказал Лаэрт, – всюду, где мне пришлось шататься, умеют только запрещать, препятствовать и отклонять от дела, и очень редко – поощрять и награждать. Всему на свете дают возможность совершиться, пока не увидят от того явного вреда; тогда уж гневаются по этому поводу и принимаются за взыскания.

– Оставьте, пожалуйста, государство и государственных людей в покое, – сказала Филина. – Я не могу их представить иначе, как в париках, а парик, на ком бы он ни был надет, возбуждает в пальцах моих судорожное движение: я бы так и сорвала его с почтенного господина, на котором бы его увидала, стала бы прыгать по комнате и смеяться над его плешью!

Филина закончила разговор несколькими очень живыми и милыми песенками, которые она прекрасно исполняла, и потом стала спешить вернуться в город, чтобы не пропустить вечернего представления канатных плясунов. Необузданно веселая, она и на обратном пути была так же щедра по отношению к бедным, как и при поездке из города, и, наконец, когда уже ни у нее, ни у ее спутников не осталось больше денег, бросила какой-то девушке-нищей свою соломенную шляпку, а одной старой бабе – платок с шеи.

Филина пригласила обоих спутников своих к себе, сказав, что из ее окон публичное представление будет видно гораздо лучше, нежели из окон другой гостиницы.

Когда они прибыли домой, то нашли уже подмостки на площади готовыми и задний план сцены завешенным коврами. Доски для прыгания были уже положены, слабо натянутый канат прикреплен к столбам, а туго натянутый – к особого рода козлам. Площадь была порядком полна народом, а все окна заняты зрителями разного рода.

Паяц сначала приготовил собравшуюся публику к вниманию и расположил ее к актерам несколькими плоскими шутками, на которые, как водится, зрители отвечали смехом. Потом выступили на сцену дети и, страшно изгибаясь и ломаясь, принимая самые неестественные положения, возбуждали в зрителях то ужас, то изумление. Глубокое сострадание Вильгельма возбудил в особенности один ребенок, на которого он с первого разу более, нежели на других, обратил внимание и на лице которого выражалось при этих кривляньях самое тягостное напряжение. Однако же вышедшие