Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Разговаривая таким образом, причем Лаэрт очень оживленно высказывал свою ненависть к женщинам, не указывая, однако же, причины ее, подошли они к лесу, в который Вильгельм вступил очень расстроенный, потому что нападки Лаэрта снова оживили в его памяти воспоминания о его отношениях к Марьянне. Недалеко от тенистого ручейка под тенью прекрасных старых деревьев нашли они Филину, которая сидела одна за каменным столом. Навстречу им она запела какую-то веселую песенку, а когда Лаэрт спросил у ней о ее спутниках, воскликнула:

– Славно я их провела! Они получили то, чего заслуживали вполне. Я уж и на пути сюда испытывала их щедрость – и как только заметила, что они просто скряги, так тотчас и решилась порядком их проучить. Когда мы сюда прибыли, они тотчас спросили кельнера, что можно здесь достать. Тот, со свойственною ему словоохотливостью, пересказал им тотчас все, что тут есть, и больше, чем есть. Я заметила, что они были в нерешительности, все посматривали друг на друга, заикались и все переспрашивали кельнера о ценах кушаний. «Да чего же вы так долго думаете? – сказала я им. – Заказывать обед должна женщина. Предоставьте мне эту заботу!» Тут я и начала заказывать самый безумный обед, к которому многое проходилось закупить через особых посланных по соседству. Кельнер, которому я раза два подмигнула, понял меня и стал мне помогать, и таким образом мы уже одним разговором о предполагаемом великолепном обеде так напугали их, что они наконец решились отправиться в лес на прогулку, из которой едва ли вернутся сюда. Я с четверть часа потом над ними смеялась и все буду смеяться, когда вспомнятся мне их физиономии.

За столом Лаэрт припомнил подобные же случаи, и оба они вследствие этого пустились рассказывать разные смешные истории, анекдоты, основанные на забавных недоразумениях, ловких обманах и так далее.

Один из их городских знакомых, молодой человек, проходивший в это время с книгой в руке по лесу, подсел к ним и стал хвалить прекрасное местоположение. Он обратил их внимание на журчание ручья, на колебание ветвей, на освещение пейзажа и на щебетанье птиц. Филина спела песенку о кукушке, которая этому молодому человеку не понравилась, и он вскоре откланялся.

– Ах, кабы мне больше ничего не слыхать о природе и пейзажах! – воскликнула Филина, когда он удалился. – Нет ничего несноснее, как быть принужденным слушать перечень предметов, доставляющих тебе наслаждение. Ну хороша погода, так и гуляй, точно так же, как когда музыка заиграла – так и танцуй себе. Возможно ли разве хоть на минуту задуматься о музыке, о хорошей погоде? Нас занимает тот, кто танцует с нами, а не скрипка, под звуки которой приходится танцевать; голубым глазам так приятно смотреть в хорошие черные глаза! Что против этой прелести все ключи и ручьи, все старые гнилые липы!

И говоря это, она так посматривала на сидевшего против нее Вильгельма, что взгляд ее проникал ему почти в самое сердце.

– Вы правы, – отвечал он ей не без замешательства. – Для человека всего интереснее человек, и он один-то, собственно, и должен бы его занимать. Все остальное, окружающее нас, или только стихия, в которой мы живем, или орудие, которым мы пользуемся. Чем более мы на этом окружающем останавливаемся, чем более наблюдаем над ним или в нем принимаем участия, тем менее начинаем понимать и ценить себя и общество. Люди, придающие особенное значение каким-нибудь садам, платьям, зданиям, украшениям или какой-нибудь другой собственности, гораздо менее других бывают сообщительны и приятны в обществе, они упускают из виду людей, которых очень немногим удается собирать около себя и приятно развлекать. Не то ли же самое видим и в театре? Хороший актер скоро заставляет нас позабыть о жалкой, дурно нарисованной декорации, между тем как самый красивый театр только еще более дает чувствовать недостаток в хороших актерах.

После обеда Филина села в тенистую высокую траву. Оба друга ее должны были принести ей много цветов. Она сплела из них венок, надела его на голову и была в нем просто очаровательна. Цветов осталось у нее еще и на другой; она и тот стала плести, между тем как и Лаэрт, и Вильгельм сидели около нее. Когда венок был наконец сплетен, среди разных острот и намеков, она с величайшею грацией надела его на голову Вильгельму и несколько раз поправляла, пока не решила, что он надет хорошо.

– А мне-то, кажется, придется уходить отсюда с пустыми руками, – сказал Лаэрт.

– Напротив, вам отнюдь не придется жаловаться. – Она сняла со своей головы венок и надела его Лаэрту.

– Кабы мы были соперниками, – сказал Лаэрт, – то очень бы могли поспорить о том, к кому из нас двоих ты более расположена.

– И были бы вы прямыми дураками, – отвечала она, наклоняясь к нему и приблизившись губами к его губам, но вдруг отвернулась от него, обхватила Вильгельма рукою и поцеловала его в самые губы. – Который же вкуснее? – плутовато спросила она.

– Вот еще странно! – воскликнул Лаэрт. – Да мне кажется, что это никогда не отзывается полынью.

– Да, ровно настолько же, – отвечала Филина, – насколько и всякий дар, которым человек пользуется без зависти и без упрямства. А вот теперь бы мне чего хотелось, – добавила она, – потанцевать с часок, а там, пожалуй, опять пойдем смотреть наших прыгунов.

Они отправились в дом и там застали музыку. Филина, как хорошая танцорка, оживила обоих своих спутников. Вильгельм танцевать умел, но у него не доставало практики в этом искусстве. Его друзья решились принять на себя обучение его танцеванию.

На представление они несколько опоздали. Канатные плясуны уже начали показывать свое искусство, когда они вернулись. На площади было много народа, однако же друзья наши, выходя из экипажа, не могли не заметить, что большая толпа собралась почему-то у ворот той самой гостиницы, в которой Вильгельм остановился. Вильгельм тоже подбежал посмотреть, что там делается. Протеснившись сквозь толпу, он с ужасом увидел, как хозяин труппы за волосы тащит из дома того интересного ребенка, который так поразил его вчера, и при этом немилосердно колотил девочку рукоятью плети.

Вильгельм как молния бросился на этого человека и схватил его за грудь.

– Отпусти ребенка! – закричал он как бешеный. – Не то один из нас останется здесь на месте! – И стиснул ему горло с такою силою, которую может придать только бешенство.

Хозяин труппы выпустил ребенка и начал защищаться. Несколько человек из толпы, которым