Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

вслед за детьми веселые прыгуны возбудили живейшее удовольствие в публике, перед которой сначала каждый из них прыгал отдельно, потом прыгали они один за другим, наконец все вместе стали взапуски друг перед другом подскакивать то взад, то вперед. Вся публика громким хлопаньем и криком заявляла свое удовольствие.

Но вот внимание всех обратилось уже на другое. Дети должны были поочередно всходить на канат, и притом менее искусные – прежде других, чтобы продлить спектакль и наглядно показать зрителям всю трудность этого искусства. Участвовали тут с достаточною ловкостью некоторые из мужчин и взрослые женщины, но ни мосье Нарцис, ни мадемуазель Ландринета все еще не показывались.

Наконец и они вышли из какой-то палатки, прикрытой красным занавесом, и их приятная наружность, красивый наряд вполне удовлетворили ожиданиям и надеждам публики. Он – развязный молодой человек среднего роста, черноглазый и с густыми черными волосами, она тоже недурна и сложена крепко; оба они поочередно появлялись на канате, делали легкие движения, прыгали, принимали самые необычные позы. Ее легкость, его смелость, отчетливость, с которою они оба исполняли все свои фокусы, – все это каждую минуту, с каждым новым шагом или прыжком их увеличивало удовольствие публики. Достоинство, с которым они держали себя, видимое ухаживанье за ними остальных членов труппы придавали им вид как бы главных хозяев и распорядителей, и все признавали их достойными этого положения.

Одушевление народа на площади нашло себе отголосок и в зрителях, занимавших окна; все дамы впились глазами в Нарциса, а мужчины – в Ландринету. Народ ликовал, и высшие слои публики тоже не могли воздержаться от рукоплесканий; на паяца никто уж и внимания не обращал. Только весьма немногие из числа публики ускользнули, когда некоторые актеры с оловянными тарелками в руках протеснились в толпу для сбора денег.

– Мне кажется, – сказал Вильгельм Филине, лежавшей возле него на окне, – что они свое дело выполнили хорошо. Я удивляюсь тому такту, с которым они умели придать значение даже самым ничтожным своим фокусам, ловко расположив их и каждый вовремя выполняя. И неловкостью детей, и совершенством лучших представителей своего искусства они сумели воспользоваться и выработать из этого всего такое целое, которое сначала просто обратило на себя наше внимание, а потом доставило нам очень приятное развлечение.

Народ между тем разошелся, площадь опустела, а Филина с Лаэртом все еще спорили о наружности и ловкости Нарциса и Ландринеты и дразнили ими друг друга. Вильгельм увидел на улице около игравших детей того странного ребенка, которого встретил поутру на лестнице, и указал на него Филине. Она со свойственною ей живостью тотчас стала манить и подзывать к себе девочку, и так как та не хотел подходить, то она быстро сбежала с лестницы, напевая что-то, и вернулась вскоре, ведя ее за руку.

– Вот оно, ваше загадочное существо! – воскликнула она, почти насильно подводя ребенка за руку к двери.

Девочка остановилась у дверей, как бы собираясь поскорее ускользнуть из комнаты, положила правую руку себе на грудь, левую поднесла ко лбу и низко поклонилась.

– Не бойся, милая малютка, – сказал Вильгельм, подходя к ней.

Она недоверчиво взглянула на него и подвинулась на несколько шагов вперед.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Они меня называют Миньоной.

– А сколько тебе лет?

– Никто их не считал.

– Кто был твой отец?

– Большой дьявол уж умер.

– Все это довольно странно! – воскликнула Филина.

Ее еще кое о чем спросили – она отвечала на ломаном немецком языке и с какою-то особенною торжественностью, при этом постоянно прикладывала руки к груди и голове и низко кланялась.

Вильгельм насмотреться на нее не мог: таинственным положением своим это маленькое существо непреодолимо влекло к себе и глаза его, и сердце. Он давал ей на вид лет двенадцать или тринадцать. Сложена она была хорошо, но только в членах ее не было еще соразмерности, и это было признаком или того, что она будет со временем гораздо больше ростом, или того, что ее рост был не в пору задержан какими-нибудь невыгодными условиями развития. Черты лица ее были неправильны, но замечательны, на лбу лежала постоянно какая-то тайная дума, нос был необыкновенно красив, и хотя рот казался для ее возраста слишком сжатым и она по временам несколько кривила губами, но в нем было достаточно искренности и привлекательности. Смуглый цвет ее лица едва проглядывал из-под слоя белил. В сердце Вильгельма глубоко запечатлелся ее образ; он все смотрел на нее, молчал и среди своих размышлений совсем позабыл о присутствующих. Филина заставила его очнуться от этого полусна: она отдала ребенку остатки сластей и знаком показала ей, что та может удалиться. Девочка поклонилась по-своему и опрометью бросилась за двери.

Ввечеру, перед тем как расстаться, наши новые знакомцы условились заранее о прогулке на следующий день. Им опять захотелось пообедать в другом месте – в одном охотничьем домике недалеко за городом. Вильгельм в этот вечер еще кое-что говорил в похвалу Филине, и Лаэрт отвечал ему на это очень коротко, почти вскользь.

На другое утро, опять около часу проупражнявшись в фехтовании, они отправились в гостиницу к Филине, перед дверьми которой, как им показалось, уже стоял нанятый накануне экипаж. И как же удивлен был Вильгельм, когда экипаж этот неизвестно куда пропал, да и Филины тоже не оказалось дома! Она, как им сказали, села в коляску с двумя какими-то иностранцами, прибывшими поутру в гостиницу, и уехала с ними куда-то.

Друг наш, суливший себе много удовольствий в ее беседе, не мог скрыть своей досады. Лаэрт, напротив того, засмеялся и воскликнул:

– Вот это люблю! Это так на нее похоже! Пойдем прямехонько к охотничьему домику. Пусть она себе будет, где ей вздумается, ведь не расстраивать же нам из-за нее нашу прогулку.

Вильгельм на пути к домику продолжал порицать эту непоследовательность в образе действия, а Лаэрт сказал ему:

– Не могу я называть непоследовательным того, кто остается совершенно верен своему характеру. Если она решается на что-нибудь или кому-нибудь что обещает, то при этом всегда предполагается одно небольшое условие, о котором она умалчивает: исполнять свои решения и сдерживать обещания, если ей это кажется удобным. Дарит она очень охотно, но всегда нужно быть готовым к тому, что ей вздумается обратно потребовать свой подарок.

– Странный характер! – заметил Вильгельм.

– Уж точно, что странный, но зато она не умеет лицемерить. Я за то и люблю ее, за то и дружен с ней, что она для меня чистейшая представительница того пола, который я имел столько причин