Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

в какой умели изображать их вдохновенные уста поэта, и даже богач только тогда начинал понимать действительное значение своих богатств, которым он поклонялся, когда они являлись ему освещенными блеском духа, чувствующего цену всему и всякую цену возвышающего. Да, наконец, не те же ли поэты создали самих богов, возвысили нас до них, низвели их к нам?

– Друг мой, – сказал Вернер после небольшого размышления, – я уж не раз сожалел о том, что ты хочешь изгнать из души своей именно то, что ты умеешь так сильно и живо чувствовать. Если я не ошибаюсь, гораздо было бы лучше, когда бы ты был к себе самому несколько менее взыскателен, не возбуждал бы себя противоречиями такого резкого самоотречения и, отказываясь от одной невинной радости, не лишал себя наслаждения всеми остальными.

– Признаться ли тебе, мой друг, – отвечал ему Вильгельм, – и не станешь ли ты смеяться надо мною за признание, что меня постоянно преследуют еще все те же образы, как ни стараюсь я их избегнуть, и что когда я заглядываю в сердце мое, то вижу, что все прежние желания точно так же твердо, если еще не тверже, держатся в нем и теперь! Но что же мне, несчастному, остается теперь? Ах, если бы кто-нибудь мог предсказать мне, что силы духа моего, которыми стремился я объять бесконечное и которыми действительно думал постигнуть великое, так скоро мне изменят, я и тогда пришел бы в отчаянье. А теперь, когда свершился надо мной этот приговор, теперь, когда я потерял ту, которая, как благое божество, должна была вести меня к цели моих желаний, – что остается мне теперь, как не предаваться самым горьким мукам? О, брат мой, – продолжал Вильгельм, – я не отрицаю, что она, при моих тайных стремлениях, была для меня то же, что блок, к которому привязана веревочная лестница. С трепетной надеждой возносится вверх по этой лестнице какой-нибудь смельчак – и вдруг железо пополам, и он лежит размозженный у подножия своих желаний! Так вот и для меня теперь нет ни утешения, ни надежд. Нет, – воскликнул он, вскакивая, – не уцелеет ни одна из этих несчастных бумаг!

И он опять схватил две тетради, порвал их и бросил в огонь. Напрасно старался Вернер удержать его.

– Оставь меня! – восклицал Вильгельм. – На что мне эти жалкие листы? Они уж теперь не служат ступенью для дальнейшего шествия, они и не ободряют меня более. Неужели же должно им уцелеть для того, чтобы мучить меня в течение всей жизни моей? Или должны они служить предметом насмешки для всех, вместо того чтобы возбуждать сожаление и ужас? Горе мне и моей доле! Только теперь способен я понять жалобы поэтов, которых необходимость вынудила к печали. Как долго считал я себя несокрушимым, неуязвимым! – и вот теперь чувствую, что ранняя глубокая язва никогда уж не зарастет и не закроется во мне, чувствую, что ее унесу я с собою в могилу. Нет, никогда не покинет меня скорбь моя, она меня и изведет, и точно так же не покинет меня, будет жить и умрет со мною воспоминание о недостойной… ах, если откровенно говорить, друг мой, – не совсем недостойной! Ее положение, ее участь много раз уже служили ей извинением в глазах моих. Я был слишком жесток к ней. Ты безжалостно привлек меня на сторону своей холодности, своей жесткости, ты овладел моими растерянными чувствами, ты помешал мне сделать для нашего общего блага то, что составляло мой долг по отношению к себе самому и к ней. Кто знает, в какое положение я ее поставил! И теперь меня все более и более начинает мучить совесть за то, что я ее покинул в таком отчаянии, такой беспомощной! Разве она бы не могла оправдаться? Разве не могла бы? Сколькими разными недоразумениями может быть обманут человек, сколько есть таких обстоятельств, которые могут служить извинением величайшему проступку!.. Как часто я воображаю ее себе – одинокую, задумчивую! «Вот, – думает она, – та верность, та любовь, в которой он мне клялся! Таким грубым ударом разбить ту чудную жизнь, которая нас обоих соединяла!» – И он прижался лицом к столу и залился слезами, которые оросили разбросанные тут еще уцелевшие бумаги.

Вернер стоял возле него в большом смущении: он и не предвидел такого быстрого взрыва страсти. Много раз хотел он перебить речь своего друга, много раз собирался направить разговор в другую сторону, но все было напрасно! Он не мог устоять против потока Вильгельмовой речи. И здесь еще раз пришлось терпеливой дружбе приняться за исполнение своих обязанностей. Вернер дал пройти самому сильному порыву скорби и доказывал молчаливым присутствием своим самое чистое и внимательное участие к ней. И так провели они вдвоем целый вечер: Вильгельм – погруженный в тихую грусть, а Вернер – испуганный новым взрывом страсти, с которой он так долго умел справляться и которую считал уже побежденною дружескими увещаниями и советами.

Глава III

После таких возвратов к прошлому Вильгельм обыкновенно еще ревностнее прежнего принимался за свою деятельность и весь погружался в дела, и это, конечно, было лучшим средством для избежания того лабиринта, который снова начинал было привлекать его к себе. Его уменье обращаться с иностранцами, та легкость, с которою он вел корреспонденции почти на всех языках, – все это более и более подавало надежд отцу Вильгельма и его компаньону по торговле и утешало их относительно исхода болезни, которой причина оставалась им неизвестною, и приостановки выполнения того плана, который был ими составлен. Теперь вторично решено было отправить его путешествовать. Мы встречаем его уже на коне, с чемоданом за седлом; движение и свежий воздух разогнали его тоску, и он уже подъезжает к горам, в которых ему приходилось исполнить некоторые поручения.

Медленно переезжал он горы и долины, и на сердце у него было очень легко. Впервые пришлось ему тут увидеть нависшие скалы, шумящие водопады, поросшие зеленью обрывы, глубокие ущелья, но грезы ранней юности уже переносили его в подобные местности. Он опять чувствовал себя в это мгновение помолодевшим, все перенесенные им страдания как бы изгладились из души его, и он очень весело повторял наизусть места из различных стихотворений, в особенности же из «Pastor Fido»[8], и много отрывков этих приводило ему на память окружавшее его уединение. Припоминались ему кое-какие места и из его собственных песен, и он тоже декламировал их вслух с большим удовольствием. Он оживотворял окружавшую его природу всеми образами своего прошлого,