Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

заслуживает названия земного бога! Горе тому, кто смолоду привыкнет видеть в необходимом какой-то произвол, а случайное станет считать своего рода разумом, преклонение пред которым есть даже религиозный культ. Не значит ли это то же, что отказаться от своего собственного разума и дать полную свободу своим наклонностям? Мы воображаем себя набожными, когда действуем без всякого размышления, отдаемся под влияние приятных случайностей и, наконец, даем результату шаткой жизни своей название божественного руководительства нами.

– Разве вы никогда не бывали в таком положении, в котором ничтожное обстоятельство побуждало вас идти известным путем, на котором вскоре встречалась вам такая счастливая случайность, что при помощи ее и целого ряда совершенно неожиданных событий вы наконец достигали цели, о которой сначала бы не решились и думать? Разве такого рода случайности не должны внушать нам преданности судьбе, доверия к ее руководству?

– При таких воззрениях ни одна девушка не могла бы остаться добродетельной и ни один человек на свете не мог бы удержать денег в своем кармане, ведь на каждом шагу так много разных поводов, побуждающих нас расстаться и с деньгами, и с добродетелью. Я гляжу с удовольствием только на того человека, который сознает, что именно может быть полезно и ему, и другим, и старается всеми силами ограничить свой произвол. Каждый властен над своим счастьем, как художник властен над тою грубой материей, которую он хочет преобразить в изящное произведение. Но и с этим искусством случается то же самое, что и с другими, – нам дается только прирожденная способность к нему, а уж мы сами должны и изучать его, и упражняться в нем.

О многом еще успели они переговорить; наконец они расстались, по-видимому, не убедив друг друга, но условившись сойтись на следующий день и назначив даже место свидания.

Вильгельм опять пошел бродить по улицам. Он услышал звуки кларнетов, валторн и фаготов и не мог остаться равнодушным. Проезжие музыканты давали городу очень милую серенаду. Вильгельм переговорил с ними, и за небольшую плату они пошли вместе с ним к дому Марьянны. Высокие деревья украшали собою площадь перед этим домом – под ними-то он и разместил своих музыкантов, а сам сел на скамью немного подалее и вполне предался звукам, которые около него разносились среди ночной тишины. Под кроткими звездами все существование его казалось ему золотым прекрасным сном.

– И она тоже слушает теперь эти флейты, – говорил он сам себе. – Она знает, чью преданность ей, чью любовь поют среди ночного молчания эти звуки. Нас и вдалеке друг от друга связывают теперь эти мелодии, как соединяют нас тончайшие узы любви, каким бы пространством мы ни были разделены. О! Два любящих сердца не то же ли, что двое магнитных часов! Что в одних движется, то и другие должно точно так же подвинуть, ибо и в тех и в других действует одно и то же: одна сила проявляется в обоих. Могу ли я в ее объятиях постигнуть возможность разлуки с нею? И все же я буду далеко от нее, буду искать целительного места для нашей любви и вечно буду носить ее образ с собою. Как часто случалось со мною, что в отсутствие ее, погруженный в мысли о ней, я прикасался к книге, к платью или к чему бы то ни было, и мне казалось, что ее рука лежит в моей, – до такой степени было неразлучно с нею мое сознание. А как вспомню я о тех мгновениях, которые равно избегают и дневного света, и холодных взоров постороннего наблюдателя, для наслаждений которыми сами боги решались покидать свое безмятежное и блаженное состояние!.. Как вспомню!.. Как будто есть возможность возобновить воспоминанием опьянение той безумной круговой чашей, которая ум наш опутывает неземными узами и увлекает далее всяких границ сознания! А образ ее! – И он задумался о ней.

Спокойствие его мало-помалу стало переходить в желание, и он обхватил руками дерево, приложился к влажной коре его своею горячей щекой, а ночной ветерок жадно вдыхал в себя его дыхание, тревожно выходившее из чистой груди его. Он стал искать ее косынки, которую недавно захватил с собою, и не нашел; косынка эта была забыта им в том платье, которое он скинул с себя перед выходом из дома. Губы его ссыхались, а тело трепетало от разгоревшегося желания.

Музыка прекратилась, и ему показалось, будто его вдруг покинула та стихия, которая дотоле владела его ощущениями. Беспокойство его увеличилось, так как его чувства уже не поддерживались более и не смягчались нежными звуками музыки. Он сел на ее пороге и несколько успокоился. Он целовал медное кольцо, которым к ней стучали в дверь, целовал и самую дверь, тот порог, по которому скользила ее ножка при входе в дом или выходе из него, он прикладывался к этому порогу своею пламенною грудью. Потом опять он с минуту посидел спокойно и представлял ее за этими занавесами, в белой ночной одежде с красной лентой в волосах, погруженную в глубокий сон; ему даже вообразилось, что он непременно должен ей теперь сниться. Мысли его были привлекательны, как легкие духи сумерек; спокойствие сменялось в нем огнем желаний; любовь трепетною рукою перебирала на тысячи разных ладов струны его сердца; казалось, самые сферы прекратили над ним свое пенье и неподвижно прислушивались к тихим мелодиям его сердца.

Если бы у него был с собой ключ от главного входа, которым прежде он отпирал дверь Марьянны, то он бы не мог воздержаться и вступил бы в святилище любви. Однако он медленно поднялся, отошел от дверей, побродил в полузабытьи между деревьями, хотел идти домой – и все возвращался на прежнее место. Наконец, когда уж, преодолев себя, он направился к своему дому и на углу еще раз оглянулся на дом Марьянны, ему показалось, что дверь ее приотворилась и оттуда вышла какая-то темная фигура. Он был слишком далеко от двери, чтобы ясно рассмотреть, и, прежде чем опомнился от удивления и стал всматриваться в темноту, фигура уже исчезла во тьме ночной, только где-то очень далеко она еще раз мелькнула у какого-то белого дома. Вильгельм остановился и прищурил глаза и потом даже пустился было догонять, но привидение уже успело исчезнуть. Куда идти его отыскивать? В какую улицу направился этот человек, если только это был человек?

С Вильгельмом, в его сердце и пред его глазами, происходило то же, что с человеком, которому молния осветила какую-нибудь местность и который тотчас после того напрасно ищет вокруг