Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

его согрето прежними лучами солнца, что грудь дышит у него по-прежнему, тогда он оглядывался на страшную пропасть, устремлял взор свой в ее бездонную глубину, бросался туда и сам напрашивался на сильнейшие страдания. И с этою постоянною, неумолимою жестокостью он не переставал терзать себя: юность ведь так богата скрытыми в ней силами, что даже и не замечает растраты их, когда по поводу понесенной утраты сама придумывает себе новые страдания, как бы желая этим самым придать новую, особенную цену тому, что утрачено. К тому же Вильгельм был твердо уверен, что эта утрата – первая, последняя и единственная, какую ему придется понести в жизни, и в этой уверенности он даже отвергал всякое утешение, которое бы сколько-нибудь способно было доказать ему временность этих страданий.

Глава II

Привыкнув таким образом терзать себя, он с самой злобной критикой отнесся и ко всему остальному, что после любви и вместе с любовью приносило ему величайшие наслаждения, давало большие надежды в будущем: со всех сторон стал он обсуждать свой поэтический и сценический талант. Он увидел в произведениях своих только бездушные подражания некоторым традиционным литературным формам, без всякого внутреннего достоинства; он признавал в них лишь сухие школьные упражнения, в которых не было ни искры естественности, истины и одушевления. В стихотворениях своих находил он лишь однообразное чередованье стоп, скрепленных по концам строк жалкими рифмами, а в этих строках – вялое и неловкое выражение самых обыкновенных мыслей и ощущений… Так лишал он себя сам всяких видов на будущее, всякого удовольствия, которое хоть с этой стороны могло бы поддержать его.

Не лучше стал он относиться и к своему сценическому таланту. Он бранил себя за то, что раньше не открыл в себе той суетности, которая одна и лежала в основе его высокомерных понятий о себе самом. Его бы, казалось ему, должны были воздержать от этого высокомерия и наружность его, и походка, и движение, и декламация. Он решительно отвергал в себе всякого рода преимущества, всякое достоинство, которое бы могло поднять его выше обыкновенного уровня, и этим довел свое немое отчаянье до крайней степени. Ведь уж если тяжело отказаться от любви женщины, то не менее тяжко отрываться от содружества муз, объявлять себя навсегда недостойным их сообщества и отрекаться от сочувствия толпы, готовой публично рукоплескать и нашей внешности, и нашей осанке, и нашему голосу.

Таким образом, друг наш вполне покорился своей участи и в то же время ревностнейшим образом принялся за торговые дела. К удивлению друга своего и к великому удовольствию отца, он оказался деятельнее всех и в конторе, и на бирже, и в лавках, и в подвалах; корреспонденции и счета поручения – обо всем этом он заботился и все исполнял ревностно и старательно. Конечно, то не было веселое рвение человека, последовательно и точно совершающего свое дело, к которому он чувствует себя рожденным, рвение, вместе с тем служащее и наградой трудящегося, а лишь спокойное рвение долга, в основание которого положены самые лучшие намерения, которое поддерживается убеждением и вознаграждается внутренним самосознанием, но которое часто даже и тогда, когда чистейшая совесть надевает венец на голову его, едва может подавить в себе тяжелый вздох. Так очень скромно и тихо Вильгельм прожил некоторое время и убедился в том, что это тяжелое испытание было послано судьбой ему на пользу. Он рад был, что она по временам предостерегала его на жизненном пути, правда, довольно жестко, но зато ему не предстояло, как другим, позже и тяжелее искупать те заблуждения, в которые часто вовлекает юношеская фантазия, ведь человек употребляет обыкновенно все усилия, чтобы подольше не расставаться с тем дураком, которого он вынашивает в груди своей, не признавать своей главной ошибки и не соглашаться с тою истиною, которая может довести его до отчаяния.

Как ни твердо решился он отказаться от своих заветнейших мыслей, однако ж потребовалось-таки некоторое время, чтобы его вполне убедить в совершившемся несчастии. Наконец он настолько сумел уничтожить в себе всякую надежду на любовь, на способность к поэтическому творчеству и к сценическому воспроизведению, что решился даже окончательно истребить все, что могло напоминать ему прежние его глупости.

И вот в один прохладный вечер затопил он у себя в комнате камин и вынес туда небольшую шкатулочку, в которой находились сотни разных мелочей, которые он в разные многозначительные минуты или получал от Марьянны, или похищал у нее. Каждый засохший цветок напоминал ему о том времени, в которое он видел его еще свежим, в волосах ее; каждая записочка говорила ему о той счастливой поре, когда она приглашала его к себе этими строками; каждый кусок ленты напоминал ему ее прекрасную грудь, на которой он так любил покоить голову свою… Таким образом, каждое из тех ощущений, которые он уже считал давно подавленными в себе, опять зашевелилось у него в душе. Не должна ли была проявиться вновь, при взгляде на эти мелочи, та страсть, с которою ему удалось совладать только в разлуке со своей возлюбленной? Ведь мы обыкновенно лишь тогда замечаем, как печален и несносен бывает пасмурный день, когда какой-нибудь случайный, но ярко блестящий луч солнца напомнит нам на мгновение всю прелесть ясного, веселого утра.

Не без волнения поэтому смотрел Вильгельм, как эти так долго хранившиеся у него святыни одна за другою вспыхивали и пылали перед его глазами. Он несколько раз нерешительно приостанавливался в своем всесожжении, и у него в руках оставалась уже только нитка бус и какая-то толковая косынка, когда ему вдруг пришло в голову побросать в угасавший уже огонь и свои юношеские опыты стихотворства.

До того времени он самым тщательным образом собирал и припрятывал все, что вышло из-под пера его, начиная с самого раннего периода развития. Все написанное им, связанное в пачку, еще лежало на дне сундука, в который он все это положил, надеясь захватить с собою, когда бежит из родительского дома. И с каким же совершенно иным чувством открыл он этот сундук теперь! Когда мы, при известных обстоятельствах, пишем и отправляем письмо к кому-нибудь из друзей наших и оно, не застав его, возвращается снова к нам и спустя несколько времени снова вскрывается нами, тогда нами овладевает странное чувство, потому что нам приходится беседовать с собой как с третьим лицом, так как мысли наши уже успели измениться за это время. Точно такое же чувство охватило нашего друга, когда он вскрыл первую связку и