Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Я знаком с директором Серло и прямо направлюсь к нему. С год тому назад он часто ставил своим актерам в пример мою ревностную привязанность и стремление к сцене и, вероятно, примет меня с удовольствием. В вашу же труппу я по многим причинам не желал бы поступить, к тому же Серло так далеко отсюда, что мне нетрудно будет даже и скрыть первые шаги мои на сцене. Небольшое жалованье назначат мне ведь там тотчас по вступлении, а между тем я ознакомлюсь с публикой, с самою труппой и потом уж переведу туда и тебя.

Марьянна, видишь ли ты, к каким усилиям над собою я способен, лишь бы только приобрести уверенность, что ты действительно будешь моею. Даже трудно мне и представить, как это я тебя так долго не увижу, как оставлю тебя здесь одну. Но когда я себе представляю твою любовь, обеспечивающую меня от всяких опасений, и если ты исполнишь просьбу мою: перед алтарем теперь же подать мне руку – о! тогда я уеду отсюда совершенно успокоенный. Для нас с тобой это будет, конечно, только внешним обрядом, но каким прекрасным обрядом! – благословение небесное снизойдет на наше земное счастье. По соседству, в одном из рыцарских владений, нетрудно будет устроить нам это тайно. Для начала у меня денег довольно; поделимся, и на обоих нас хватит, а прежде нежели это будет истрачено, Бог поможет нам.

Да, милая, я решительно ничего не опасаюсь. То, что начато с таким веселым и радостным чувством, должно и кончиться счастливо. Я никогда не сомневался, что мы можем иметь успех в жизни, если только глядим на нее серьезно, и я чувствую в себе достаточно мужества для того, чтобы заработать хлеб не только для себя одного, но и для нескольких. Многие говорят, будто бы люди неблагодарны, – не вижу я, чтобы они были неблагодарны, если только мы умеем быть им действительно полезными. У меня душа горит при мысли, что я, наконец, выступлю на сцену и тем получу возможность в самую глубину сердца всех и каждого проникнуть такою речью, какую все давно уже и пламенно желают слышать. И как я всегда волновался при своей постоянной страсти к театру, видя, что жалчайшие люди тоже способны воображать себе, будто и они могут сказать великое, дивное слово сердцу нашему! Звук, произведенный фистулой, может, по их мнению, выйти более чистым и прекрасным, – трудно даже и представить себе, до какой степени такие молодцы грешат против искусства своею грубою неумелостью.

Театр часто вступал в борьбу с церковной кафедрой[5]. Казалось бы мне, что они бы не должны враждовать друг с другом, желательно бы было, чтобы и тут и там Бог и природа прославлялись только истинно благородными людьми. Это не мечты, дорогая моя! Как у сердца твоего я мог почувствовать, что ты любишь, так хватаюсь я за блистательную мысль и говорю… не хочу высказывать, но хочу надеяться, что мы некогда явимся людям четою добрых гениев, чтобы раскрывать их сердца, трогать их души и готовить им небесные наслаждения, – как находил я на твоей груди блаженство, которое всегда должно быть называемо небесным, потому что в эти минуты мы выходим из самих себя, чувствуем себя парящими над собою.

Не могу, однако, закончить; я уж слишком много сказал – и не знаю, все ли высказал, что тебя касается, ибо никакими словами не могу я выразить движений колеса, которое вертится у меня теперь в сердце.

Прими же это письмо, любовь моя! Я его еще раз перечел и нахожу, что должен бы начать его сызнова, однако же оно содержит в себе все, что тебе необходимо знать, что должно быть для тебя предуготовлением к тому близкому времени, когда я снова возвращусь в твои объятия со всем веселием сладчайшей любви! Я теперь кажусь себе пленником, который в темнице своей, прислушиваясь к каждому шороху, подпиливает свои оковы.

Прощай, моя возлюбленная, прощай! На этот раз довольно, глаза у меня начинают слипаться: на дворе уж давно глубокая ночь».

Глава XVII

День тянулся нескончаемо долго для Вильгельма, пока он, красиво сложив и спрятав в карман письмо свое, стремился душой к Марьянне, поэтому, как только наступили сумерки, он против обыкновения своего уже пробирался к ее дому. Он предположил себе заранее, что условится с ней теперь относительно свидания ночью, затем оставит ее на некоторое время и, уходя, сунет ей письмо в руки, а потом уж, придя к ней поздно ночью, получит от нее ответ либо вынудит у ней согласие силою своих ласк. Он устремился в ее объятия и едва мог прийти в себя на груди ее. Его собственное волнение не дало ему сначала возможности заметить, что она отвечает ему не так искренно, как прежде. Однако же она не могла долго скрывать от него свое волнение: отзывалась болезнью, нерасположенностью, жаловалась на головную боль и отклонила его предложение прийти к ней в ту ночь. Не предполагая ничего дурного, он не настаивал, однако же почувствовал, что теперь не время было бы отдавать ей письмо. Он оставил его у себя, и так как различные речи и движения ее клонились очевидно к тому, чтобы от него поучтивее избавиться, то он, в порыве своей ненасытной страсти, схватил одну из косынок Марьянны, сунул ее в карман и против воли должен был удалиться. Вернувшись домой, он, однако же, не мог долго усидеть тут, переоделся и снова вышел на свежий воздух.

Пройдя несколько улиц, он повстречался с каким-то незнакомцем, который просил указать ему одну из гостиниц; Вильгельм тотчас же взялся проводить его туда. Незнакомец расспрашивал и о названиях улиц, и о владельцах различных домов, мимо которых им приходилось идти, расспрашивал и о некоторых полицейских порядках города, и разговор завязался у них преинтересный, между тем как они стали подходить к воротам гостиницы. Незнакомец упросил проводника своего непременно зайти к нему, выпить с ним по стаканчику пунша, в то же время сообщил он ему и свое имя и рассказал, какие именно занятия привели его в город, и, в свою очередь, спросил об имени и о звании Вильгельма. Вильгельм сказал ему и как зовут его, и где он живет.

– Вы, может быть, не внук ли того Мейстера, у которого было такое прекрасное собрание художественных произведений? – спросил