Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

себя только что мелькнувшие перед ним образы предметов и извилины пути своего. И так, как полуночное привидение, поражая нас сначала невыразимым ужасом, в последующие затем минуты спокойного размышления является нам порождением испуга и оставляет в душе бесконечные сомнения, Вильгельм находился в крайне тревожном состоянии, когда лучи рассвета и крики ранних петухов застали его в глубоком раздумье. Так простоял он все на том же месте, опершись на камень и ни на что не обращая внимания, до тех пор, пока не зашевелилась около него ранняя ремесленная деятельность и не вынудила его вернуться домой.

Тут он почти уже успел изгнать из души своей самыми пустыми доводами воспоминание о неожиданном призраке, но вместе с тем исчезло из души его и то чудное настроение, в каком находился он ночью; оно тоже казалось ему теперь призраком. Чтобы несколько облегчить свое сердце, чтобы вновь утвердить в сердце своем прежнюю уверенность, Вильгельм достал из кармана своего прежнего платья косынку Марьянны. Он хотел было приложить ее к губам, но вдруг заметил, что из нее выпала какая-то записка. Он поднял ее и прочел:

«Видишь ли, дурочка, как я тебя люблю? Что с тобою было вчера? Нынче ночью я к тебе буду. Очень верю, что тебе не хочется отсюда выезжать, – ну да ничего, на ярмарку я сам вслед за тобой приеду. Только смотри, не надень сегодня к моему приходу своей темно-зеленой кофты: ты в ней кажешься совершенно Эндорской ведьмой. Я ведь тебе только потому и прислал твой беленький капот, что хотелось бы мне видеть тебя в объятиях моих беленькою овечкой! Записки твои посылай мне всегда через старую каргу; ее сам черт назначил быть Иридой»[6].

Книга вторая

Глава I

Каждый из тех, которые перед глазами нашими энергически стремятся к выполнению какого-нибудь замысла, может – сочувствуем ли мы его цели или осуждаем ее – рассчитывать на наше участие, но как только дело решено, мы тотчас же отвращаем от него взоры: все законченное, свершившееся уж ни в каком случае не может привлечь к себе наше внимание, в особенности если мы уже и прежде предсказывали дурной исход тому или другому предприятию.

Вот почему мы и не будем занимать читателей наших жалобами и грустным положением нашего несчастного друга, в котором он очутился после того, как все желания и надежды его были разбиты так неожиданно. Мы лучше пропустим несколько лет и взглянем на него только уж в ту пору, когда надеемся его найти занятым известного рода деятельностью, которая доставляет ему наслаждение, но первоначально вкратце расскажем то, что необходимо знать для последовательности нашего рассказа.

Чума или злая горячка быстрее и сильнее свирепствует в здоровом, свежем организме – и бедный Вильгельм наш, застигнутый врасплох несчастием, был до такой степени подавлен им, что все существо его оказалось в одно мгновение совершенно расстроенным. Представьте себе, что какой-нибудь фейерверк во время самого приготовления его вдруг загорелся, и все искусственно изготовленные, туго набитые порохом трубки, которые должно было и расставлять, и зажигать в известном порядке, которым предстояло гореть в воздухе тысячами разноцветных, меняющихся огней, – все это вдруг вспыхнуло и без всякого порядка, с большою опасностью для окружающих вдруг начинает разлетаться во все стороны с свистом, шипеньем и треском. Точно так же в груди Вильгельма вдруг повалились в страшном беспорядке счастье и надежда, сладострастие и радость, действительность и грезы. В такие дикие мгновенья немеет от страха поспешивший на помощь к вам друг, а тот, кто переживает их, должен считать истинным для себя благодеянием, что сознание его покинуло.

За этим последовали дни тяжких, постоянно возвращавшихся и с намерением возобновлявшихся страданий, но и на них следует смотреть как на истинное благодеяние со стороны природы. В это время Вильгельм полагал, что еще не совсем, не навсегда утратил свою возлюбленную; страдания его были не что иное, как неутомимо возобновлявшиеся им попытки удержать то счастье, которое отлетало от души его, уловить хоть в воображении его возможность, продлить еще хоть ненадолго покидавшие его навсегда радости. Нельзя назвать совершенно мертвым разлагающееся тело, пока силы, тщетно стремящиеся действовать по-прежнему, затрачиваются на разрушение тех самых частей, которые они еще незадолго перед тем оживляли; только тогда, когда мы видим, что все успело взаимно уничтожиться, что все обратилось в бездушный прах, – только тогда проявляется в нас скорбное сознание смерти и пустоты, которое может быть услаждено только дыханием вечно живущего.

В таком молодом, целостном, милом духе пришлось многому разрываться, разрушаться, умерщвляться – и быстро исцеляющая сила юности еще более способствовала поддержке и усилению внутренних страданий. Все существо, до самого основания, было потрясено жестоким ударом. Вернер, волей-неволей сделавшийся поверенным тайн Вильгельма, огнем и мечом старался истребить чудовище, ненавистную ему страсть, в сердце друга. Случай к этому представился такой благоприятный, доказательства были под рукою, да к тому же он знал столько разных историй и рассказов о Марьянне, которые тоже были им пущены в ход!.. Он так рьяно и жестоко преследовал эту страсть шаг за шагом, так неумолимо отнимал у друга своего всякую возможность какого бы то ни было, даже и минутного, самообольщения, так ловко заграждал ему путь во все те лазейки, которые бы могли спасти его от отчаянья, что наконец природа, которой неугодно было погубить своего любимца, обрушила на него болезнь, чтобы дать с другой стороны исход его внутренним страданиям.

Быстрая горячка со всеми своими последствиями, с лекарствами, сначала с напряженностью, а потом полным истощением организма, при этом и заботы всего семейства, нежная любовь ближних, которую мы начинаем ощущать только в нужде и крайности, – все это служило для Вильгельма развлечением в его новом положении, даже поддержкою. Только уже тогда, когда ему снова стало получше, то есть когда силы его были окончательно истощены, Вильгельм с ужасом заглянул в мучительную пропасть безотрадного горя, как иные заглядывают в выгоревший, пустой кратер вулкана. И вот он стал горько упрекать себя в том, что после такой ужасной утраты еще может хоть на мгновение оставаться спокойным и равнодушным; он самого себя стал презирать и желал себе, как услады, только слез и сокрушений.

Чтобы снова возбудить их в себе, он стал припоминать все подробности своего прошлого счастья. Чрезвычайно живо рисовал он их себе, уносился к ним мыслью, и когда представлял себя снова наверху этого счастья, когда ему казалось, что тело