Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

и фигляров, при которых находился и атлет, поместилась в гостинице; при труппе были и женщины и дети, и все они, приготовляясь к тому, чтобы выступить перед публикой, в то же время совершали бесчинство за бесчинством. То они бранились с хозяином гостиницы, то между собою, и как ни несносны были их перебранки, но изъявления удовольствия были еще более невыносимы. Вильгельм, не зная, на что решиться: войти ли или ехать далее, стоял под воротами и смотрел на рабочих, которые между тем начинали устраивать на площади подмостки для представления приезжей труппы.

Девочка с корзиной роз и других цветов подошла к нему и предложила купить у нее что-нибудь; он взял славный букет, но тотчас же распустил его и перевязал с большим вкусом. Между тем как он любовался букетом, в одной из гостиниц на той же площади отворилось окно, и в нем показалась красивая женщина. Несмотря на разделявшее их пространство, он заметил, что лицо ее было оживлено приятною веселостью. Небрежно распущенные белокурые волосы падали на плечи; она, казалось, внимательно рассматривала Вильгельма, как приезжего. Немного спустя вышел из дверей того же дома мальчик в белой курточке и парикмахерском фартучке, подошел к Вильгельму, поклонился и сказал:

– Та молодая особа, что вон там в окошке, приказала вас спросить, не уступите ли вы ей часть ваших прекрасных цветов.

– Вот они, и все к ее услугам, – отвечал Вильгельм, подавая маленькому послу весь букет свой, и в то же время ласково поклонился красавице, которая отвечала ему таким же поклоном и отошла от окошка.

Раздумывая об этом милом приключении, он отправился вверх по лестнице к себе в комнату, но в это самое время выскочило ему навстречу еще одно молоденькое существо, которое невольно обратило на себя его внимание. Коротенькая шелковая кофточка с вырезными испанскими рукавами, широкие и длинные шаровары с буффами очень шли этому ребенку. Длинные черные волосы, заплетенные в косы, завитые в букли, были взбиты и обвиты около головы. Вильгельм с удивлением взглянул на это существо и никак не мог объяснить себе, мальчик ли перед ним или девочка. Однако же, придя, наконец, к убеждению, что это девочка, он остановил ее в то время, как она проходила мимо него, поздоровался и спросил, чья она, хоть и очень хорошо видел по ее костюму, что она принадлежит к той же труппе плясунов и прыгуний. Она искоса глянула на него своими острыми, черными глазами, вырвалась от него и, ничего не отвечая, убежала в кухню.

Взойдя по лестнице наверх, Вильгельм увидел, что там в просторных сенях двое каких-то мужчин упражнялись в фехтовании, или, вернее сказать, взаимно испытывали свою ловкость. Один из них, несомненно, принадлежал к той труппе, которая остановилась в гостинице, другой был несколько приличнее и благообразнее его по наружности. Вильгельм остановился посмотреть на них и не раз должен был дивиться их ударам. Когда же вскоре после того один из бойцов, чернобородый и мускулистый, оставил свою рапиру, другой очень вежливо предложил Вильгельму принять ее.

– Если вам угодно будет поучить ученика, – отвечал Вильгельм, – то я с большим удовольствием осмелюсь против вас выступить.

Они стали биться, и хотя незнакомец был далеко искуснее Вильгельма в фехтовании, однако же очень вежливо заметил, что ему недостает только упражнения. И действительно, Вильгельм успел выказать, что когда-то учился этому искусству у весьма хорошего и основательного немецкого фехтмейстера.

Их беседа прервана была шумом, с которым пестрая труппа выступила из гостиницы, чтобы оповестить весь город о том представлении, какое она готовилась дать, и возбудить во всех желание видеть ее на подмостках. За барабанщиком ехал антрепренер верхом, за ним, тоже на кляче, танцовщица, на руках державшая ребенка, наряженного в ленты и мишуру. За ними шла остальная труппа пешком; некоторые легко и свободно несли на плечах детей в разных причудливых позах. Между детьми Вильгельм опять не мог не заметить своей черноволосой и угрюмой знакомки.

Паяц пресмешно бегал среди окружавшего труппу народа и всем совал в руки афиши с очень понятными для всякого штуками: то целуя какую-нибудь девушку, то щипля мальчишку и возбуждая в народе непреодолимо желание познакомиться с ним поближе.

В печатных афишах говорилось о всевозможных штуках и фокусах труппы, в особенности же выхвалялись некий мосье Нарцис и мадемуазель Ландринетта, которые, как главные лица труппы, уклонились от участия в процессии ее, чтобы этим придать себе большее значение и более возбудить любопытство горожан.

В то время как процессия проходила по улице, у окна опять показалась прекрасная незнакомка, и Вильгельм, пользуясь случаем, стал расспрашивать о ней своего собеседника. Тот (мы будем называть его Лаэртом) предложил Вильгельму проводить его к ней.

– Я и эта молодая особа, – сказал он, улыбаясь, – представляем здесь только обломки большой труппы актеров, которая недавно здесь потерпела крушение. Приятное местоположение города побудило нас остаться здесь на некоторое время и проживать спокойно то немногое, что успели мы собрать в последнее время. Между тем один из наших приятелей поехал искать для нас места в какой-нибудь труппе.

Лаэрт тотчас проводил своего нового знакомца к двери Филины, где его на минуту покинул, побежав купить сластей в соседнюю лавку.

– Вы меня не раз поблагодарите, – сказал он, возвращаясь, – за то, что я вам доставлю это милое знакомство.

Молодая особа вышла им навстречу из своей комнаты в легоньких туфельках на высоких каблучках. Она набросила черную мантилью на белый утренний капот, который именно потому и придавал ей домашний и бесцеремонный вид, что был не совсем чист. Из-под коротенькой юбочки ее выглядывали две прелестнейшие ножки.

– Милости просим, – сказала она Вильгельму. – Позвольте прежде всего поблагодарить вас за цветы.

Она ввела его за руку в комнату, а другой рукой прижала к груди букет. Когда сели и занялись обычными разговорами, которым она умела придать какую-то особенную прелесть, Лаэрт насыпал ей на колени каленых орехов, и она тотчас же принялась грызть их.

– Посмотрите, какой ребенок этот юноша! – воскликнула она. – Он вас, пожалуй, уверит, что я очень люблю все эти лакомства, а между тем сам жить не может без сладенького.

– Ну уж согласитесь, – возразил ей Лаэрт, – что и в этом, как во многом другом, мы очень охотно действуем с вами заодно. Вот, например, сегодня такой славный день, и мне не раз уже приходило в голову, что недурно бы проехаться нам за город и пообедать на мельнице.

– Отлично! – сказала Филина. – Мы этим доставим маленькое развлечение и нашему новому знакомому.

Лаэрт тотчас выскочил из