Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

и жалко было ребенка, да не хотелось затевать ссору, теперь бросились тотчас на канатного плясуна, ухватили его за руки, обезоружили и стали осыпать бранью. Тому ничего более не оставалось делать, как разразиться потоком угроз и ругательств: он называл девочку ленивой и бесполезной тварью, которая-де не хочет исполнять свою прямую обязанность, отказывается плясать танец на сырых яйцах, обещанный публике в афишах.

– Да я ее просто до смерти пришибу! – кричал он во все горло. – Тут мне никто не указ! – И при этом старался высвободиться, чтобы отыскать девочку, которая успела скрыться в толпе.

Вильгельм удержал его и сказал:

– Ты до тех пор не посмеешь ни увидеть этого ребенка, ни прикоснуться к нему, пока перед судом не отдашь отчета в том, где ты его украл. Я тебя доконаю, ты от меня не уйдешь.

Эти слова, которые были сказаны Вильгельмом сгоряча, не подумавши и без намеренья, по какому-то смутному чувству, отчасти даже по вдохновению, вдруг усмирили ярость хозяина труппы.

Он воскликнул:

– Да на что мне эта бесполезная тварь нужна! Заплатите мне только за ее платья и можете взять ее себе. Я хоть нынче же вечером готов вам отдать ее!

Сказав это, он поспешил скорее на сцену, чтобы продолжать представление и удовлетворить тревожному ожиданию публики несколькими замечательными фокусами.

Когда все поутихло, Вильгельм стал искать ребенка и нигде не мог его найти. Одни говорили, что видели девочку тут же, на площади, другие – будто она взобралась на крышу одного из соседних домов. Поискав ее везде, где было можно, Вильгельм решился успокоиться и выждать, не придет ли она сама.

Между тем вернулся домой Нарцис, и Вильгельм стал расспрашивать его об этом странном ребенке и его происхождении. Нарцис ничего об этом не мог сказать положительного (он еще недавно находился при труппе), зато очень свободно и легкомысленно рассказал о своей собственной судьбе. Когда же Вильгельм поздравил его с большим успехом, который он имел у публики, тот отнесся к этим поздравлениям очень равнодушно.

– Мы уж привыкли, – сказал он, – чтобы над нами смеялись и в то же время дивились нашему искусству, но от самого необычайного одобрения мы ничуть не становимся лучше. Хозяин труппы нам заплати, а сам и своди концы с концами как знаешь.

Затем он извинился перед Вильгельмом, торопясь удалиться. На вопрос, куда он так спешит, юноша улыбнулся и сознался, что его наружность и таланты удостоены вниманием гораздо более надежным, чем внимание всей публики: несколько дам присылали к нему заявить о своем желании познакомиться с ним поближе, и он опасался, что визиты к ним займут у него все время до поздней ночи. Он продолжал самым аккуратным образом рассказывать свои приключения и назвал бы имена своих обожательниц, дома и улицы, в которых они жили, если бы только Вильгельм не отклонил такой нескромной откровенности и не отпустил его очень вежливо.

А Лаэрт между тем беседовал с Ландринетой и после уверял, что она вполне достойна быть и оставаться женщиной.

Затем начались переговоры с антрепренером насчет ребенка, который и был уступлен нашему другу за тридцать талеров, за которые чернобородый грубый итальянец совершенно отступился от своих притязаний на нее, но о происхождении девочки он ничего не сказал, кроме того, что принял ее к себе на воспитание по смерти брата своего, которого за его необычайную ловкость называли «большим дьяволом».

Следующее утро прошло большею частью в разыскивании ребенка. Напрасно перерыли все углы и закоулки в доме и по соседству: девочка пропала, и уж начинали бояться, что она бросилась в воду либо решилась извести себя каким-нибудь другим образом. Даже прелести Филины не могли успокоить нашего друга. Он провел день в тоске и раздумье, и вечером, когда прыгуны и плясуньи пустили в дело все свое искусство, это также не могло его ни развеселить, ни рассеять.

Число зрителей значительно увеличилось от множества народа, сбежавшегося из соседних деревень, и восторг публики вследствие этого возрастал с минуты на минуту как снежный шар, до крайних размеров. Прыганье через шпаги и бочки с бумажным дном произвело особенно сильное впечатление. Атлет труппы к всеобщему изумлению и ужасу, упершись головой и ногами в два стула, дал поставить себе на живот наковальню, и на ней несколько лихих парней-кузнецов сковали подкову.

Дивились все и опытам геркулесовской силы, еще не виданным до тех пор в этих местах: ряд мужчин поднимал и устанавливал на своих плечах другой ряд, на тот ряд взбирались женщины и все, кто поменьше и помоложе, а на самом верху этой живой пирамиды устанавливался маленький ребенок. Этим и закончилось в тот вечер представление, и после него Нарцис и Ландринета были остальными актерами торжественно пронесены в носилках по главнейшим улицам города среди громких ликований народа. Им все бросали ленты, букеты, шелковые платки, все теснились, чтобы поближе посмотреть на них. Каждый из тех, кого они удостаивали взглядом, считал себя счастливым.

– Какой актер, какой писатель да и кто из людей вообще не увидал бы себя наверху блаженства, если бы ему удалось произвести такое громадное впечатление благородным словом или добрым делом? Какое бы дивное ощущение должен был испытывать тот, кто бы способен был точно так же, как бы помощью электрической искры, распространять между людьми достойные человека чувства или возбуждать такой восторг в толпе, какой эти люди вызвали простою ловкостью физическою? О, если б так же легко было заставить толпу сочувствовать всему человечному, если бы так же легко можно было воспламенить ее, потрясти и нравственный застой ее обратить к свободному, живому и чистому движению изображением счастья и несчастья, мудрости и безумия, даже бессмыслия и тупоумия! – так говорил наш друг, и так как ни Лаэрт, ни Филина не казались расположенными продолжать подобную речь, то он стал сам с собою беседовать об этих любимых своих соображениях и таким образом до поздней ночи прохаживался по городу, чувствуя, что прежнее желание олицетворять все доброе, благородное и возвышенное на сцене снова овладело им со всею живостью и свободой выпущенного из оков пламенного воображения.

Глава V

На другой день, когда вся труппа канатных плясунов с большим шумом выехала из города, Миньона тотчас сама собою отыскалась и явилась в зале гостиницы в то время, когда Лаэрт и Вильгельм занимались там своими упражнениями в фехтовании.

– Где ты пряталась до сих пор? – ласково спросил ее Вильгельм. – Ты нам много наделала хлопот и забот.

Ребенок ничего не отвечал и