Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

резкою, сухою и горячею, а в нежных позах скорее величавою, нежели миловидною. В эту минуту он вдруг ощутил то, что уже чувствовал и прежде к Миньоне: ему пламенно захотелось дать этому покинутому ребенку место в своем сердце, принять его в свои объятия и с чисто отеческою любовью пробудить его к радостям жизни.

Танец был окончен. Миньона осторожно скатила ногою все яйца в кучку, ни одного не разбила, ни одного не оставила на ковре, стала около, сняла повязку с глаз и закончила фокус свой низким поклоном.

Вильгельм поблагодарил ее за то, что она так неожиданно и мило проплясала танец, который ему уже давно хотелось видеть; он погладил ее по голове и пожалел, что она так утомилась, плясавши. Затем он пообещал ей сшить новое платье, и она тотчас же быстро спросила его: «Твоего цвета?» Он и на это согласился, хоть и не совсем понимал, что она разумела под этим. Потом она собрала яйца в корзиночку, коврик взяла под мышку, спросила Вильгельма, не нужно ли ему что-нибудь приказать ей, и скрылась за дверью.

От музыканта Вильгельм узнал, что она уж несколько дней сряду все напевала ему мотив этого танца, который был не что иное, как фанданю, и добилась наконец того, что он выучился его сыграть. За труд она предлагала ему даже сколько-то денег, но он от нее ничего не взял.

Глава IX

Наш друг провел эту ночь очень беспокойно, отчасти без сна, отчасти под гнетом страшных сновидений, в которых Марьянна являлась ему то во всей красоте своей, то в жалком виде, то с ребенком на руках, то лишенною и этого утешения… Едва настало утро, как уж Миньона явилась к нему вместе с портным. Она принесла с собою серое сукно и голубую тафту и по-своему объяснила, что ей хотелось бы сшить себе новую курточку и широкие панталоны, какие видела она у городских мальчиков, и чтобы на курточке были голубые обшлага и банты.

Вильгельм, расставшись с Марьянной, отказался носить все яркие цвета, он привык к серому цвету, и разве только светло-голубая подкладка или маленький воротничок того же цвета оживляли до некоторой степени его скромное одеяние. Миньоне очень хотелось носить его цвета, и она побуждала портного поскорее окончить работу, что тот и обещал сделать.

Уроки танцев и фехтования, за которые в тот день принялся друг наш с помощью Лаэрта, не удавались ему, притом же скоро явился Мелина и стал объяснять, что вот, мол, теперь уж пособралась у них небольшая труппа, с которой можно бы предпринять представление многих пьес. Он повторил опять свое предложение Вильгельму относительно ссуды небольшой суммы денег на первоначальное обзаведение, причем Вильгельм опять выказал себя нерешительным.

Филина и молодые девушки вскоре после того вбежали с хохотом и шумом в комнату. Они опять придумали для себя прогулку: перемена мест и предметов была для них именно таким удовольствием, к которому они постоянно стремились; высшим желанием их было каждый день устраивать обед в другом месте. На этот раз они придумали катанье по воде.

Педант уже распорядился наймом лодки, в которой они предполагали спуститься вниз по извилинам милой речки. Филина торопила, все общество не замедлило согласиться, и вскоре они уже были на лодке.

– Ну, что же мы теперь будем делать? – спросила Филина, когда все уселись по скамейкам.

– А лучше бы всего было, если бы мы попробовали сымпровизировать какую-нибудь пьесу, – отвечал Лаэрт. – Пусть каждый возьмет себе роль по характеру, и посмотрим, как это у нас выйдет.

– Отлично! – сказал Вильгельм. – Ведь в таком обществе, в котором никто не притворяется, в котором каждый живет только по собственному произволу, веселость и довольство удержатся недолго, точно так же как они совсем не могут явиться в обществе, где все притворяются. А потому и прекрасно было бы, если бы мы прямо перешли к притворству и потом под маской его были бы настолько искренни, насколько нам вздумается.

– Ну да, конечно, – сказал Лаэрт. – Вот потому ведь и бывает так весело с женщинами, что они никогда не выказываются нам в своем настоящем виде.

– Потому-то они и не так суетны, как мужчины, – заметила госпожа Мелина, – которые воображают себе, что они и в том виде хороши, в каком их создала природа.

В это время они поплыли между красивыми холмами, поросшими кустарником, между садами и виноградниками, и молодые девушки, а в особенности госпожа Мелина, стали восторгаться местоположением. Последняя начала было даже торжественно декламировать какое-то стихотворное описание подобной же местности; Филина прервала ее декламацию и предложила принять за правило, чтобы никто не осмеливался говорить о неодушевленных предметах, и тем ревностнее принялась она после этого за выполнение предложенной комедии экспромтом. Крикливый старичок должен был играть отставного офицера, Лаэрт – учителя фехтования, педант – жида, сама она избрала себе роль тирольки и всем остальным предоставила выбор ролей по их вкусу. Они должны были представлять общество, состоящее из людей незнакомых, которые только что сошлись на торговом судне. Тотчас же принялась она выполнять свою роль, вступила в разговор с жидом и быстро расположила всех к веселости.

Немного еще успели они проплыть, когда лодочник остановил лодку и, с дозволения общества, направился к берегу, чтобы захватить с собою по пути кого-то, стоявшего на берегу и делавшего ему знаки.

– Вот именно то, чего нам еще недоставало! – воскликнула Филина. – В нашем обществе не хватало еще пассажира, желающего проехать на дармовщинку.

Благообразный мужчина сел в лодку; судя по одежде и почтенной физиономии, его можно было принять за лицо, принадлежащее к духовенству. Он поклонился всем, и все отвечали ему на поклон по-своему и тотчас же посвятили его в свою затею. Он принял на себя роль сельского священника, которую, к изумлению всех, выдержал отлично: то говорил поучения, то рассказывал небольшие историйки, обнаружил некоторые слабые стороны свои и при этом умел, однако же, удержать в других уважение к своей персоне.

Между тем каждый, кто хоть в чем-нибудь не выдерживал своей роли, должен был давать фант. Филина собирала эти фанты очень тщательно и в особенности духовному лицу угрожала множеством поцелуев, в случае если придется разыгрывать его фант, хоть он не подвергся ни одному взысканию. Зато уж Мелина был совсем ограблен: запонки от рубашки, пряжки с башмаков и все, что только было на нем движимого, – все забрала Филина, потому что он взялся представлять путешествующего англичанина и никак не мог войти