Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

гораздо лучше устроить такой же праздник, и под конец, когда Лаэрт велел ему замолчать, расшумелся и развоевался до такой степени, что тот, не думая долго, пустил в него осколками пуншевой чаши и этим немало способствовал увеличенью суматохи.

В это время на шум пришел ночной дозор и потребовал, чтобы его впустили в дом. Вильгельму, разгоряченному чтением, хоть он пил и очень мало, пришлось много хлопотать сначала над тем, чтобы при помощи хозяина успокоить и деньгами, и добрым словом ночную стражу, а потом – над тем, чтобы развезти по домам членов компании в их плачевном состоянии. Воротясь домой, он, одолеваемый сном и чрезвычайно недовольный, бросился, не раздеваясь, на постель и проснулся на другой день с самым неприятным ощущением. Мрачными глазами посмотрел он на опустошение вчерашнего дня, на грязь и печальные результаты, вызванные чтением талантливого, живого и благонамеренного произведения.

Глава XI

Подумавши немного, Вильгельм позвал хозяина и приказал записать на его счет то, что было выпито и разбито накануне. Тут же пришлось ему с досадою услышать, что Лаэрт вчера при возвращении с прогулки в город так загнал его лошадь, что она, как говорится, пала на ноги, и коновал мало подавал надежды на ее выздоровление.

Но Филина кивнула ему из окошка, а это опять вернуло его к веселому настроению, и он тотчас же отправился в ближайшую лавку купить ей небольшой подарок, чтобы отдарить за ножичек для пудры. Должно, однако же, сознаться, что он не удержался в границах пропорционального отдаривания и не только купил ей пару очень красивых сережек, но и прибавил к этому шляпку, галстучек и еще кое-какие мелочи, которые она в первый день их знакомства у него на глазах повыбрасывала из экипажа.

Госпожа Мелина, которая увидела его как раз в то время, когда он передавал Филине эти подарки, еще до обеда улучила минуту, чтобы серьезно пожурить его за чувства к этой девушке, и это тем более удивило его: по его мнению, он никак не заслуживал этих упреков. Он стал клясться и божиться, что ему и в голову не проходит какая бы то ни было склонность к этой особе, все поведение которой ему очень хорошо известно; он как мог старался извинить свое короткое и дружеское обращение с ней, но отнюдь не удовлетворил этим госпожу Мелина, даже еще более раздосадовал ее, так как она из слов его должна была заметить, что лести, которою она сумела приобрести до некоторой степени расположение нашего друга, оказалось недостаточно для того, чтобы оградить это приобретение от влияния женщины более молодой, одаренной более живою и талантливою натурой.

Придя к столу, они застали и мужа ее в очень дурном расположении духа, и он уж начал было привязываться к мелочам, когда явился хозяин и доложил о приходе какого-то арфиста.

– Вам доставит большое удовольствие, – сказал он, – музыка и пение этого человека. Все слышавшие его не могут надивиться ему и отказать в какой-нибудь малости.

– Прогоните его вон! – отвечал Мелина. – Я нисколько не расположен теперь слушать какого-нибудь арфиста, да к тому же и между нами есть певцы, которые бы тоже не прочь зашибить копейку. – И при этих словах со злобным лукавством взглянул в сторону Филины.

Та поняла его намек и тотчас же назло ему приняла певца под свою защиту. Она обратилась к Вильгельму и сказала:

– Отчего же нам не послушать его пения? Неужели нам не предпринять ничего, чтобы избавиться от ужаснейшей скуки?

Мелина собирался было отвечать ей, и, вероятно, между ними затеялся бы горячий спор, если бы Вильгельм не обратился с приветом и пригласительным движением к входившему в эту минуту певцу.

Вид этого странного гостя поразил все общество, и он уж успел сесть на стул, а никто еще и с духом не собрался, чтобы спросить его или что-нибудь сказать ему. Редкие седые волосы окружали его голый череп, большие голубые глаза кротко смотрели из-под длинных седых бровей. Нос был прямой и красивый, длинная белая борода не скрывала, однако, приятного очертания губ. Длинная темного цвета одежда окутывала все стройное тело его от шеи до ног. И вот, поставив пред собою арфу, начал он брать предварительные аккорды, и приятные тоны, которые он извлекал из своего инструмента, вскоре развеселили все общество.

– Ведь вы и петь умеете, добрый старичок, – сказала Филина.

– Спойте-ка нам что-нибудь такое, чтобы и сердце, и ум могло повеселить, – сказал Вильгельм. – Музыка должна, по-моему, только аккомпанировать голосу. Мелодии, переливы и переходы звуков, без слов и смысла, кажутся мне похожими на бабочек или прелестных пестреньких птичек, которые носятся в воздухе перед нашими глазами и которых, правда, нам хочется поймать и присвоить себе, – напротив того, песня, как дух, поднимается к небу и побуждает лучшее я в нас нестись вслед за ним.

Старик посмотрел на Вильгельма, потом вверх, перебрал струны арфы и запел. Песня заключала в себе хвалу песнопению, восхваляла счастье певцов и напоминала людям, что должно уважать их. Он исполнял эту песню так жизненно и правдиво, что казалось, будто он сложил ее тут же и по поводу только что сделанного замечания. Вильгельм едва не бросился ему на шею, и его могло удержать на стуле только опасение возбудить этим общий смех, тем более что другие уж делали вполголоса некоторые нелепые замечания и спорили, кто этот певец: священник или жид?

Когда спросили у старика, кто сочинил его песню, он не дал на это никакого определенного ответа, только сказал, что он очень богат песнями и желал бы одного: чтобы они нравились. Большая часть общества была очень довольна, и даже Мелина по-своему развернулся, и между тем, как все болтали и шутили, старик запел весьма умную песню в похвалу дружеской общительности. Он славил единение и обоюдную приветливость мягкими, приятными красками, но вдруг песня его стала суха и сурова, когда он начал говорить с сожалением о ненавистной замкнутости, близорукой вражде и опасных раздорах, и душа каждого из слушавших охотно сбросила с себя эти неприятные узы, когда певец, возносясь на крыльях проникающей в сердце мелодии, стал восхвалять миротворцев и славить счастье душ, встретившихся после разлуки.

Едва он окончил, Вильгельм воскликнул, обращаясь к нему:

– Кто бы ты ни был – ты, пришедший подобно доброму гению оживить и утешить нас своею песнью, прими мое почтение и благодарность! Знай, что все мы тебе дивимся, и скажи, не нуждаешься ли ты в чем-нибудь?

Старик ничего