Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Таким образом время прошло превесело; каждый употребил в дело все усилия своего воображения и все свое остроумие и сумел украсить свою роль приятными и забавными шутками. Так доплыли до того места, где хотели провести весь день, и у Вильгельма затеялся со священником (так будем мы называть его по его наружности и принятой им роли) на прогулке очень интересный разговор.

– Я нахожу это упражнение, – сказал незнакомец, – очень полезным не только в кружке актеров, но и в обществе приятелей, знакомых: это лучшее средство к тому, чтобы заставить человека выйти из его обычной колеи и потом другою дорогой вернуться в себя. При каждой труппе следовало бы ввести это упражнение, и публика, конечно, была бы очень довольна, если бы каждый месяц актеры ставили на сцене по одной такой неписаной пьесе, к которой бы, однако же, они должны были приготовляться на нескольких репетициях.

– Такое представление экспромтом, – возразил Вильгельм, – нельзя себе представлять придуманным без всякого предварительного приготовления. Нет, план, основа действия и разделение его на сцены должны быть придуманы и даны заранее, а уж выполнение всего этого – вполне предоставлено актерам[9].

– Совершенно верно, – указал незнакомец. – И именно в том, что касается этого исполнения, подобная пьеса весьма много выиграла бы, если бы только актеры вошли в свои роли. Я разумею выполнение не на словах – потому что словами должен, конечно, украшать свою работу обдумывающий ее писатель, – а выполнение жестами, мимикой, возгласами и всем тем, что сюда относится, короче сказать, ту немую или полунемую игру, которая мало-помалу у нас совсем начинает исчезать. Конечно, есть в Германии актеры, которые наружностью своею показывают то, что они думают и чувствуют, которые умеют приготовить к своей речи и молчанием, и нерешительностью своею, и жестами, и нежными, грациозными движениями тела, умеют удачной пантомимой все паузы разговора связать с целым, но подобное упражнение – которое для человека со счастливыми природными способностями могло бы быть чрезвычайно полезно и научило бы его соперничать с писателем – оказывается вообще заброшенным, к великому сожалению всех, посещающих театр.

– Но разве счастливые природные способности, как самое важное, – возразил Вильгельм, – не могли бы сами по себе и без этого упражнения способствовать и актеру, как всякому другому художнику, как вообще всякому человеку, к достижению этой высокой цели?

– Самым важным, началом и концом всего пусть они так и останутся, только вот в середине между тем и другим всегда будет чувствоваться у художника недостаток, если только образование не придаст ему того значения, какое он должен иметь, и притом образование раннее, ведь, может быть, тот, которому приписывают гениальные способности, в этом отношении иногда хуже обладающего способностями обыкновенными, потому что первый гораздо легче последнего может образоваться превратно и гораздо скорее его пойти ложной дорогой.

– Однако же, – возразил Вильгельм, – разве гений не сумеет сам спастись, не сумеет сам исцелить те раны, которые он же себе нанес?

– Ни в каком случае! Или, по крайней мере, в весьма слабой степени, ибо никто и не думал чтобы можно было преодолеть первые впечатления юности. Если человек вырос на разумной свободе, окруженный прекрасными и благородными предметами, в сообществе с хорошими людьми, если учителя его учили тому, что он должен был знать прежде всего, дабы легче досталось ему все остальное, если он научился всему тому, чего никогда не следует забывать, если первые действия его были так направлены, что он все добро может со временем выполнять легко и удобно, не принуждая себя отвыкать от чего бы то ни было, тогда такой человек будет вести более чистую, более совершенную и более счастливую жизнь, нежели другой, который первые свои юношеские силы растратил на сопротивление и заблуждения. Много пишут и говорят о воспитании, а я вижу очень мало людей, которые бы были способны усвоить себе это простое, но великое понятие и, усвоивши, перенести его в жизнь.

– Это может быть и справедливо, – сказал Вильгельм, – ведь каждый человек настолько ограничен, что желает воспитывать другого по своему образцу и подобию. А потому могут себя считать счастливыми те, за воспитание которых принимается сама судьба, каждого воспитывающая на свой лад!

– Судьба, – отвечал, улыбаясь, незнакомец, – хоть и знатный, но зато очень дорогой учитель. Я бы всегда предпочел его наставлениям разумного учителя-человека. Я благоговею перед мудростью судьбы, но случай, при помощи которой она действует, служит ей очень непокорным органом, ведь редко приходится, чтобы он точно и отчетливо выполнял то, что решено бывает судьбой.

– Вы, кажется, высказали очень оригинальную мысль, – сказал Вильгельм.

– Ничуть! Большая часть всего, что случается на свете, оправдывает мою мысль. Разве множество событий не начинается с того, что в них заключается по-видимому глубокий смысл, а между тем они потом переходят в нечто нелепое?

– Вы шутите?

– То же самое, – продолжал незнакомец – случается и с отдельными личностями! Предположим, что судьба определила кому-нибудь быть хорошим актером – и отчего ей в самом деле не снабжать нас также хорошими актерами? – но вот, по несчастью, случай наталкивает молодого человека на кукольную комедию, в которой он, не воздержавшись вовремя, принял участие в какой-нибудь пошлости, нашел сносным, даже интересным что-нибудь нелепое и таким образом воспринял с совершенно ложной стороны те первые юношеские впечатления, которые никогда не стираются, от которых мы никогда не можем совершенно освободиться.

– Почему это вы упомянули о кукольной комедии? – перебил его Вильгельм, несколько смущенный.

– Да так, к слову пришлось. Если этот пример вам не нравится, возьмем другой. Положим, судьба определила кому-нибудь быть великим живописцем, а случаю угодно было заставить его провести всю юность в грязных хижинах, в конюшнях да в амбарах. Неужели вы думаете, что такой человек хоть когда-нибудь может возвыситься до чистоты душевной, благородства, свободы? Чем живее относился он в своей юности ко всему нечистому, стараясь его по-своему облагородить, тем сильнее отомстит оно ему впоследствии: в то время как он старался побороть его, оно неразрывно сливалось с его природою. Кто смолоду пожил в дурном, ничтожном обществе, если позже даже и попадет в лучшее, все будет стремиться к тому, в котором прежде находился и впечатление которого сохранилось у него в связи с воспоминанием о радостной невозвратной юности.

Само собой разумеется, во время этого разговора остальное общество мало-помалу удалилось от них, в особенности Филина; с самого начала разговора она тотчас отошла в сторону. По окончании собеседники воротились к ним боковой дорожкой. Филина стала вынимать фант за фантом, и фанты эти приходилось