Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

«Что там за песня на мосту

Подъемном прозвучала?

Хочу я слышать песню ту

Здесь, посредине зала!»

Король сказал – и паж бежит…

Вернулся; снова говорит

Король: «Введи к нам старца!»

«Поклон вам, рыцари, и вам,

Красавицы младые!

Чертог подобен небесам:

В нем звезды золотые

Слилися в яркий полукруг.

Смежитесь, очи: недосуг

Теперь вам восхищаться!»

Певец закрыл свои глаза,

И песнь взнеслась к престолу.

В очах у рыцарей гроза,

Красавиц очи – долу.

Песнь полюбилась королю:

«Тебе в награду я велю

Поднесть цепь золотую!»

«Цепь золотая не по мне.

Отдай ее героям,

Которых взоры на войне —

Погибель вражьим строям;

Ее ты канцлеру отдай,

И к прочим ношам он пускай

Прибавит золотую.

Я вольной птицею пою,

И звуки мне – отрада!

Они за песню за мою

Мне лучшая награда.

Когда ж награда мне нужна,

Вели мне лучшего вина

Подать в бокале светлом».

Поднес к устам и выпил он:

«О, сладостный напиток!

О, трижды будь благословен

Дом, где во всем избыток!

При счастьи вспомните меня,

Благословив Творца, как я

Всех вас благословляю!»[15]

Когда, окончив песню, певец взял стоявший пред ним стакан вина и выпил его, повернувшись к своим благодетелям с приветливым выражением лица, все присутствующие шумно выразили свое удовольствие: стали хлопать и кричать, что желают ему вместе с этим стаканом вина и здоровья, и подкрепления его старому телу. Он спел еще несколько романсов и все более и более усиливал хорошее настроение общества.

– А не знаешь ли ты, старичок, музыки к песне «Пастух к пляске наряжался»? – спросила Филина.

– О, как же! Если только вы желаете спеть эту песню, так за музыкой дело не станет.

Филина встала и приготовилась. Старик заиграл, а она запела песню, которую мы здесь не приводим, потому что читатели нашли бы ее, может быть, безвкусною, а пожалуй, даже и неприличною.

Между тем общество, все больше и больше развеселявшееся, осушило еще несколько бутылок и стало очень шумным. Но так как нашему другу еще очень были памятны дурные последствия их веселости, то он старался поскорее окончить пирушку, сунул в руку старику щедрую награду за его труды, другие тоже кое-что прибавили; его отпустили отдохнуть и решили, что вечером он должен будет опять потешить их своим искусством.

Когда арфист удалился, Вильгельм сказал Филине:

– Не вижу я, правда, в вашей чувственной песне ни поэтического, ни нравственного достоинства, но если вы когда-нибудь на сцене так же наивно, оригинально и мило споете что-нибудь приличное, то, конечно, заслужите общее горячее одобрение.

– Да, – сказала Филина, – очень, я думаю, приятное чувство – погреться на льду.

– Вообще, – продолжил Вильгельм, – как сильно мог бы этот старик пристыдить многих актеров! Заметили вы, как верно было драматическое выражение его романсов? Право, в его пении было гораздо более изобразительности, чем в игре наших неповоротливых актеров. Исполнение на наших сценах многих пьес можно, скорее, принять за рассказ об уже происшедшем, тогда как в этих музыкальных рассказах перед нами настоящее, воспроизводимое в действии.

– Вы несправедливы, – возразил ему Лаэрт. – Не выдавая себя ни за великого певца, ни за великого актера, я все же знаю, что когда музыка руководит нашими движениями, придает им жизнь и в то же время предписывает им известный размер, когда декламация и выражение уже сообщены мне композитором, тогда я становлюсь совсем иным человеком, чем в прозаической драме, где я все это сначала должен создать, должен придумать себе и музыкальный такт, и способ декламации, причем, в довершение всего, каждый играющий со мною может еще путать и сбивать меня.

– Сколько мне кажется, – сказала Мелина, – этот старик действительно пристыжает нас в одном только пункте, впрочем, самом главном. Сила его таланта выказывается в той пользе, которую он извлекает из него. Нас, которые, может быть, скоро сами не будем знать, где пообедать, он доводит до того, что мы готовы с ним разделить свой обед. Песенкой он умеет выманить у нас из кармана деньги, которые бы нам очень и очень могли пригодиться, при этом даже приятно кажется бросать деньги, на которые бы и себе, и другим можно было доставить возможность существования.

Вследствие этого замечания разговор получил не слишком приятный оборот. Вильгельм, против которого собственно был направлен упрек, отвечал на него довольно горячо, а Мелина, вообще не отличавшийся тонкостью обращения, наконец в довольно сухих словах выразил свои претензии.

– Вот уж две недели прошло с тех пор, как мы осматривали заложенный здесь театр и театральный гардероб, – сказал он, – и все это могли бы мы приобрести за сущую безделицу. Вы тогда обнадежили меня, что ссудите мне потребную на это сумму, и вот до сих пор не вижу я, чтобы вы это дело обдумали или вообще пришли к какому-нибудь решению. Покончи вы тогда, мы бы уж теперь играли. Вы и не уехали отсюда, как тогда намеревались, да и денег за это время не жалели ни на что, как я мог заметить, – по крайней мере, находятся такие особы, которые беспрестанно умеют доставить вам случай к быстрой растрате.

Этот, в сущности, довольно справедливый упрек задел друга нашего за живое. Он отвечал на него довольно горячо и резко, и, так как все уже встали из-за стола и начали расходиться, он поспешил выйти из комнаты, показав довольно ясно, что уж недолго после этого намерен оставаться с такими неприветливыми и неблагодарными людьми. С досадою сошел он вниз, сел на каменной скамье у ворот гостиницы и не заметил, что сначала по охоте, а потом с досады выпил в тот день более обыкновенного.

Глава XII

Встревоженный разными мыслями, вперив взор вдаль, несколько времени сидел он там, когда из дверей, напевая что-то, выпорхнула Филина, подсела к нему чуть ли не на колени, прислонилась к его плечу, стала играть его кудрями, гладить по голове и называть самыми ласковыми именами. Она упрашивала его остаться и не покидать ее