Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

выкупать самыми разнообразными способами, при этом незнакомец зарекомендовал себя перед всем обществом и в особенности перед женскою половиною его милейшею изобретательностью и непринужденным участием в общем веселии. И так самым приятным образом прошел тот день среди шуток, пения, поцелуев и всевозможных шалостей.

Глава X

Собираясь возвращаться домой, стали они искать своего священника, но он исчез, и его нигде не могли найти.

– Ну уж это неучтиво с его стороны, хоть он показался весьма светским человеком, – сказала госпожа Мелина. – Неучтиво так, ни с кем не простившись, покинуть общество, принявшее его так ласково.

– Я все думал и думал, – сказал Лаэрт, – где это я и прежде видывал этого странного человека. Я только было намеревался при прощании спросить его об этом.

– Мне показалось то же самое, – заметил Вильгельм. – И я его уж никак не отпустил бы от нас, пока бы он не познакомил нас поближе со своей личностью. Если я не ошибаюсь, то сдается мне, что я уж где-то говаривал с ним.

– И, несмотря на все ваши предположения, – возразила Филина, – вы оба все же можете легко ошибиться. У этого человека наружность только потому кажется вам знакомой, что он вообще похож на человека, а не смотрит каким-нибудь Гансом или Кунцом[10].

– Как это понять? – сказал Лаэрт. – Разве мы не походим тоже на людей?

– Я знаю, что говорю, – отвечала Филина, – и коли вы меня не понимаете, так пусть так и будет! Ведь не истолковывать же мне еще вам каждое мое слово.

Тут подъехали два экипажа. Все похвалили заботливость Лаэрта, приказавшего им приехать к этому времени. Филина села рядом с госпожой Мелина против Вильгельма, а остальные разместились, кто как мог. Сам Лаэрт сел верхом на лошадь Вильгельма, тоже приведенную из города вместе с экипажами.

Едва усевшись в экипаж, Филина принялась петь премилые песенки и сумела направить разговор на такие сюжеты, которые, по ее мнению, легко можно было переделать в драму. Этим умным оборотом беседы она сумела очень скоро привести молодого друга своего в его лучшее расположение духа, и он из обильного запаса своих живых образов тотчас же сочинил целую пьесу со всеми ее разделениями на акты и сцены, характерами и сплетениями интриги. Они сообща нашли, что недурно будет внести в нее несколько арий и хоров; их придумали, а Филина, которая входила во все, тотчас подобрала к ним известные мелодии и пропела их без всякого приготовления. В тот день она была особенно привлекательна; она сумела оживить нашего друга своею милою шаловливостью, и ему стало так хорошо, как уж давно не бывало.

С тех пор как Вильгельм расстался с Марьянной после своего ужасного открытия, он остался верен своему обету остерегаться западни женских объятий, избегать неверного женского пола, скрыть навеки в груди своей и страдания, и любовь, и сладкие желания свои. Строгость в соблюдении этого обета давала всему существу его тайную пищу, и так как сердце его не могло обойтись без дружеского участия, то такое общение сделалось для него теперь потребностью. Он опять бродил, как окруженный туманом первых годов юности, с радостью устремлял взоры на каждый очаровательный предмет, и никогда еще не был он в такой степени способен отнестись снисходительно к милому образу. После этого слишком очевидным становится для нас, в какой степени могла быть для него опасна в этом состоянии эта смелая девушка.

Дома нашли они в комнате Вильгельма уже все приготовленным к приему; стулья были установлены в надлежащий порядок для чтения, и стол, на котором предназначалось поставить пуншевую чашу, уже стоял на середине[11].

Немецкие пьесы из рыцарских времен как раз в то время вошли в моду и очень нравились публике[12]. Старый крикун привез с собой именно одну из таких пьес, и решено было ее прочесть. Все расселись по местам, Вильгельм взял книгу и стал читать.

Закованные в железо рыцари, древние замки, искренность, прямота и честность[13], а в особенности независимый дух действующих лиц – все это чрезвычайно понравилось слушателям. Читающий пустил в ход все свое искусство декламации, и общество из себя выходило от восторга.

Между вторым и третьим актом принесли в большой чаше пунш, и так как в самой пьесе много было попоек и чоканья бокалов, то ничего нет удивительного в том, что и слушатели при каждом подобном случае живо переносились воображением на место героев пьесы и, тоже чокаясь стаканами, шумно пили за здоровье своих любимцев из действующих лиц.

Каждый из них был воспламенен огнем благороднейшего национального духа. Как нравилось этому немецкому обществу наслаждаться поэзией на своей собственной, природной почве и притом сообразно своему национальному характеру! Изумительнейшее впечатление производили на слушателей в особенности подземелья и погреба, развалины замков, мох, дуплистые деревья, больше же всего – ночные сцены в цыганских таборах и тайное судилище[14]. Каждый из актеров уже воображал себя в шлеме и латах, каждая актриса – в высоком стоячем воротнике, и те и другие представляли, как они в этом виде будут проявлять перед публикой свое «немечничество». Каждый хотел тотчас же усвоить себе одно из имен пьесы или немецкой истории вообще, и госпожа Мелина утверждала, что ребенок, который у нее родится – сын или дочь, – будет окрещен не иначе, как Адальбертом или Матильдой.

К пятому акту одобрения слушателей стали громче и шумнее, а под конец, когда главный герой пьесы действительно успел избегнуть гонений своего притеснителя, а сам тиран получил достойную кару, восторг слушателей достиг того, что они стали утверждать, будто им еще никогда не случалось переживать таких счастливых часов. Мелина, одушевленный пуншем, шумел более всех, и когда была осушена вторая пуншевая чаша и стало подходить время к полуночи, Лаэрт поклялся, что никто уже более не достоин прикасаться губами к этим стаканам, и вслед за тем швырнул стакан свой через оконные стекла на улицу. Остальные последовали его примеру, и, несмотря на все доводы хозяина, прибежавшего на шум, пуншевая чаша была тоже разбита вдребезги на том основании, что ее, после такого празднества, уже не должно было осквернять никаким другим напитком. Обе девицы лежали на диване в не слишком приличных позах, а Филина, по-видимому вовсе не отуманенная пуншем, со злорадством возбуждала всех к шуму. Госпожа Мелина декламировала несколько возвышенных стихотворений, а супруг ее, не слишком любезный под пьяную руку, начал бранить пунш, будто бы дурно приготовленный, уверял, что он мог бы