Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Во всех поступках и движениях этого ребенка было что-то оригинальное: она никогда не сходила с лестницы и не всходила на нее, а делала это прыжками; взбиралась часто по перилам, и, бывало, глазом моргнуть не успеешь – она уж сидит где-нибудь на шкафу и на минутку притаится, не шевелится. Вильгельм заметил сверх того, что у ней для каждого был свой особый поклон; ему кланялась она с некоторых пор, сложив руки на груди. Иногда, бывало, она в целый день слова не проронит, по временам же становилась разговорчивее и отвечала на разные вопросы, всегда оригинально, но так, что даже и различить было нельзя при ее ломаном немецком наречии, перемешанном с французскими и итальянскими словами, в насмешку ли она так говорила или по незнанию языка. В своем прислуживании Вильгельму ребенок был по-прежнему неутомим и поднимался обыкновенно с зарею, зато с вечера исчезала она рано, спала в каком-то чулане на голом полу, и ничем не могли ее побудить, чтобы она подостлала под себя какую-нибудь постель или хоть соломенник. Часто заставал он ее за умываньем, и одежда ее была также очень опрятна, хотя почти все, что она носила, было штопаное и перештопанное. Вильгельму сказали также, что она каждое утро ранешенько ходит в церковь; он вошел туда за нею однажды следом и увидел, как она в углу церкви стояла на коленях с четками в руках и с каким благоговением молилась. Она его не заметила, а он, вернувшись домой, много о ней думал и ни к чему определенному прийти не мог.

Новые попытки Мелина занять у Вильгельма некоторую сумму денег на выкуп тех же театральных принадлежностей еще больше побудили Вильгельма подумать об отъезде. Он решился в тот же день написать о себе своим, давно уже ничего не знавшим о нем, и действительно начал было письмо к Вернеру и даже довольно далеко зашел в рассказе о своих приключениях (причем, сам того не замечая, много раз значительно отступал от истины), как вдруг к величайшей своей досаде нашел на обороте письма начало стихотворения, которое он пообещал госпоже Мелина списать из своей записной книжки. Поневоле пришлось разорвать листок и отложить намерение писать письмо до следующего почтового дня.

Глава VII

Общество друзей наших опять собралось однажды вместе, и Филина, внимательно вглядывавшаяся в каждую мимоезжую лошадь, в каждую мимо катившуюся повозку, вдруг вскрикнула с необычайным оживлением:

– Ах, вот и наш педант! Вот едет наш милейший педант! И кто это с ним?

Она стала кланяться в окошко и громко кликать кого-то, ехавшего мимо в повозке, и повозка остановилась.

Оттуда вышла какая-то очень жалкая фигура, которую, судя по ее потертому темно-бурому сюртуку и по еще более плохой исподней одежде, можно было принять за ученого – в том виде, в каком они обыкновенно плесневеют в академии. Раскланиваясь с Филиной, он приподнял шляпу и открыл плохо напудренный, хоть и вовсе не помятый парик; Филина же посылала навстречу ему из окна поцелуй за поцелуем.

Насколько она находила особенное наслаждение в том, чтобы любить одну часть мужчин и наслаждаться любовью их, столько же удовольствия доставляло ей насмехаться над остальными, к которым она в данную минуту не чувствовала никакого влечения.

Среди того шума, с которым она встретила своего старого приятеля, никто даже внимания не обратил на остальных особ, появившихся вслед за ним. Однако Вильгельму показалось, что он знает вошедших в комнату двух женщин и старичка. Вскоре и действительно оказалось, что он их, всех троих, много раз видал несколько лет назад в той самой труппе, которая играла в театре в его родном городе. Дочки с тех пор успели подрасти, а старик мало в чем изменился. Он обыкновенно играл добродушных крикливых стариков, которые не переводятся на немецкой сцене да и в жизни действительной встречаются нередко: земляки наши по самому характеру своему делают все хорошее без всякого шума и разглагольствования, и потому почти никогда им в голову не приходит, что есть возможность делать хорошее дело красиво и грациозно, и они, увлекаемые духом противоречия, впадают часто в ту ошибку, что в виде противоположности изображают свою возлюбленную добродетель в образе ворчливого существа. Такие роли играл этот актер очень хорошо, и играл их так часто и так исключительно, что даже в действительной жизни не мог не усвоить себе некоторых сторон такого обращения.

Вильгельм очень взволновался, как только узнал его: ему припомнилось, как он частенько видывал этого же старика на сцене рядом со своей милой Марьянной. Он, казалось, еще слышал, как тот ее бранит, слышал и ее вкрадчивый голосок, которым она во многих ролях должна была отвечать на его суровые выходки.

Первый вопрос живейшего любопытства, обращенный к новоприбывшим, был, в какой степени можно искать и надеяться найти себе место при какой-нибудь труппе. На него, к сожалению, последовал ответ отрицательный, и оказалось, что все труппы, про которые здесь были наводимы справки, давно были уж вполне набраны, а некоторые из них даже озабочены предстоявшей войной, которая, быть может, побудит их разойтись. Крикливый старичок по капризу и из любви к перемене вместе с дочерьми своими отказался от очень выгодных условий, повстречал потом на пути педанта и вместе с ним нанял повозку, чтобы приехать сюда, где тоже, как они нашли, никто не знал, за что взяться.

Вильгельм простоял в раздумии все то время, пока остальные вели весьма оживленный разговор о своих делах. Ему хотелось наедине поговорить со стариком. Страшно было и очень тянуло поскорее разузнать от него о Марьянне, и все это чрезвычайно его волновало.

Даже любезности новоприбывших женщин не могли заставить его выйти из этого состояния, и только уж начавшийся по какому-то поводу спор между присутствующими привлек его внимание. Оказалось, что тот белокурый мальчик, Фридрих, который обыкновенно прислуживал Филине, вдруг заупрямился, когда ему пришлось накрывать на стол и подавать кушанье для стольких гостей.

– Я обязался служить только вам, – кричал он, – а не ухаживать за всеми встречными и поперечными!

Завязался горячий спор. Филина настаивала на том, что он должен исполнять свою службу, и, когда он упорно отказался, сказала ему без всяких околичностей, что он может убираться куда ему угодно.

– А уж вы думали, что я с вами и расстаться не могу? – воскликнул он, сердито вышел, связал свои вещи в узел и поспешно удалился из дому.

– Поди-ка, Миньона, – сказала Филина, – и добудь нам все необходимое. Скажи об этом кельнеру