Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

Миньона подошла к Вильгельму и спросила его лаконически по своему обыкновению:

– Должна ли я служить? Могу ли?

Вильгельм ей ответил:

– Сделай, дитя мое, все, что тебе приказывает барышня.

Девочка все справила и целый вечер чрезвычайно заботливо прислуживала гостям. После обеда Вильгельм все искал случая уйти на прогулку со стариком-актером. Ему удалось наконец увести его с собою, и после разных вопросов о его житье-бытье вообще зашел разговор о прежнем составе труппы, в которой он когда-то участвовал, – тут только решился Вильгельм спросить о Марьянне.

– Уж лучше и не говорите мне об этом отвратительном создании! – воскликнул старик. – Я поклялся о ней не думать более.

Вильгельм испугался этого заявления, но еще более был смущен, когда старик продолжил поносить ее за легкомыслие и беспутство. Как бы ему хотелось в ту минуту поскорее прекратить начатый не в пору разговор! Однако же ему пришлось-таки выслушать крикливые излияния старого чудака.

– Стыжусь, – продолжал тот, – что я к ней чувствовал такое расположение. Однако же если бы вы эту девушку ближе знали, то, верно, оправдали бы меня: она была так мила, так непринужденна и добра, так ласкова и во всех отношениях приятна! Я бы никак не мог тогда представить, что наглость и неблагодарность составляют основные черты ее характера.

Вильгельм уж собирался было услышать о Марьянне что-нибудь очень нехорошее, как вдруг с изумлением заметил, что тон старика смягчился, он стал говорить медленнее, и наконец вынул из кармана платок, чтобы отереть слезы, которые совершенно пресекли его речь.

– Что с вами, – воскликнул Вильгельм, – что вызывает в вас такие противоположные ощущения? Не скрывайте от меня ничего! Дело в том, что я гораздо более, нежели вы думаете, принимаю участия в судьбе этой молодой девушки. Пожалуйста же, расскажите мне все!

– Нечего мне и рассказывать-то! – возразил старик, переходя снова в свой прежний недовольный и серьезный тон. – Я только ей никогда не прощу того, что мне из-за нее пришлось вытерпеть. Дело в том, – продолжил он, – что она постоянно питала ко мне некоторое доверие. Я ее как дочь любил и даже решился было, еще при жизни жены, взять к себе в дом, решился исторгнуть ее из рук старухи, от которой я и не ожидал для Марьянны ничего хорошего. Жена умерла, и предположение это осталось невыполненным. К концу пребывания моего в нашем городе – этому еще и трех лет нет – я заметил, что она стала что-то грустна. Начал ее расспрашивать, а она все уклонялась от ответов. Наконец собрались мы вместе в дорогу. Она ехала со мною в одной повозке, и я заметил, что она находится в ожидании, чего, впрочем, и не стала скрывать от меня и сообщила мне при этом, что очень боится отказа со стороны директора труппы. И действительно, он скоро заметил ее положение, тотчас нарушил контракт с ней, до срока которого и всего-то оставалось шесть недель, заплатил все, что ей следовало, и, несмотря ни на какие убеждения, оставил ее на дороге в маленьком городке, в какой-то скверной гостинице.

– Черт бы побрал всех распутных девок! – воскликнул с досадою старик, – и в особенности эту, которая мне так часто отравляла лучшие часы моей жизни! К чему мне пересказывать, как я к ней привязался, как много я для нее сделал, как на нее надеялся и как много, даже в отсутствие ее, заботился о ней! Нет, уж я лучше в воду стану деньги бросать, лучше паршивых собак воспитывать стану, чем когда-нибудь еще раз обращу хотя малейшее внимание на такое создание! Да ведь как еще было-то? Вначале и письма благодарственные, и извещения о том, где и как она потом проживала, а теперь ни слова, даже спасибо не сказала за мои деньги, которые послал я ей на родины. О, легкомыслие и лицемерие только затем так и сочетаются в женщине, чтобы им жилось хорошо на свете, а честному человеку горевать из-за них приходилось!

Глава VIII

Можно представить душевное состояние Вильгельма, когда он пришел домой после этой беседы со стариком-актером. Открылись все его старые раны, ожило сознание, что она не вполне была недостойна его любви: в участии старика к ней, в похвале, с которою он против воли отзывался о ней, для нашего друга явилась вновь вся прелесть Марьянны. Даже резкие обвинения этого раздраженного человека не могли унизить ее в глазах Вильгельма, потому что он признавал самого себя виновным в ее заблуждениях и самое молчание ее после разлуки казалось ему не заслуживающим порицания. Напротив того, он расположен был только к грустным мыслям: представлял ее в родах, потом беспомощною, всеми покинутою вместе с ребенком, вероятно, его собственным, – и эти мысли возбуждали в нем самое скорбное чувство.

Миньона ожидала его возвращения и посветила ему на лестнице. Поставив свечку на стол, она у него попросила позволения услужить ему нынче вечером одним из своих фокусов. Он скорее расположен был запретить ей это, особенно не зная, что будет, но ни в чем не мог отказать этому доброму созданию. Вскоре явилась она с ковриком под мышкой, который и разостлала на полу. Вильгельм не мешал ей. Она принесла четыре свечи, по одной на каждый угол ковра. Корзиночка с яйцами, которую она принесла после того, несколько уяснила Вильгельму то, что она намеревалась сделать. Разложив яйца кучками в разных направлениях по ковру, она позвала в комнату одного из слуг гостиницы, который умел играть на скрипке. Тот вошел со своим инструментом и стал в углу. Она завязала себе глаза, подала ему знак и под музыку завертелась, как заведенное колесо, ударяя в такт кастаньетами.

Ловко, легко, быстро плясала она. Она так отчетливо и верно ступала ногою между разбросанными яйцами, иногда около самой кучки, что каждую минуту казалось: вот-вот наступит на одно из них или отбросит которое-нибудь в сторону. Ничуть не бывало! Она даже и не коснулась ни одного, хотя и делала по ковру большие и маленькие шаги, потом даже прыжки и, наконец, почти на коленях проходила между всеми рядами.

Неудержимо, как заведенные часы, продолжала она свои обороты и движения, и странная музыка при каждом повторении сначала давала новый толчок этой несколько раз начинавшейся сызнова шумной пляске. Вильгельм был совершенно увлечен странным зрелищем, забыл он и о заботах своих, только следил за каждым движением милого создания и удивлялся, до какой степени в этой пляске выражался вполне ее характер.

Она являлась в ней строгою,