Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

не отвечала ни пожатием руки, ни одним движением. Она все только держалась за сердце и вдруг испустила крик, сопровождаемый судорожными движениями тела. Она вскочила было на ноги, и потом, словно разбитая на все члены, опять опустилась перед ним на колени. Ужасно было смотреть на нее!

– Дитя мое! – вскричал он, поднимая ее и обнимая. – Дитя мое, что с тобою?

Вздрагиванья продолжались и распространялись от сердца на все изнеможенное тело; она почти повисла у него на руках. Тогда прижал он ее к сердцу, и слезы его градом полились на нее. Вдруг снова появилось у нее напряжение, как у человека, переносящего ужаснейшую боль, и скоро все тело ее опять ожило, и она быстро, как стальная пружина, обхватила руками его шею, между тем как в самой глубине ее души точно образовалась глубокая трещина, и в то же мгновение поток горячих слез полился из ее закрытых глаз к нему на грудь. Он продолжал держать ее. Она плакала, и нет слов, чтобы выразить силу этих слез. Длинные волосы ее распустились и прядями ниспадали с головы плачущей, и все существо ее казалось неудержимо расплывающимся в этой реке слез. Оцепенелое состояние ее членов стало несколько смягчаться, вся душа ее вылилась в рыданиях, и Вильгельм, растерявшись, опасался, что она вся растает в его руках и от нее ничего не останется. Он все крепче и крепче прижимал ее к себе.

– Дитя мое! – вскричал он. – Дитя мое! Ведь ты моя, если только для утешения твоего нужно это слово. Ты моя. Я оставлю тебя при себе, я не покину тебя!

А слезы ее все еще текли.

Наконец она поднялась; мягкая радость разлилась по ее лицу.

– Отец мой! – воскликнула она. – Так ты не покинешь меня! Так ты будешь мне отцом! Я твое дитя!

В это время послышались за дверью нежные звуки арфы; старик принес другу своему в виде вечерней жертвы свои самые задушевные песни, и Вильгельм, все еще сжимая дитя свое в объятиях, наслаждался самым чистым, самым неописанным счастьем.

Третья книга

Глава I

Песня Миньоны

Ты знаешь ли край, где лимонные рощи цветут,

Где в темных листах померанец, как золото, рдеет,

Где сладостный ветер под небом лазоревым веет,

Где скромная мирта и лавр горделивый растут?

Ты знаешь ли край тот? Туда бы с тобой,

Туда бы ушла я, мой друг дорогой!

Ты знаешь ли дом? Позолотою яркой блестя,

На легких колоннах вздымается пышная зала;

Статуи стоят и глядят на меня с пьедестала:

«Дитя мое бедное! Что с тобой сталось, дитя?»

Ты знаешь ли дом тот? Туда бы с тобой,

Туда бы ушла я, возлюбленный мой!

Ты знаешь ли гору? Там в тучах тропинка видна,

Там мул себе путь пробивает в туманах нагорных,

Там змеи гнездятся в пещерах и пропастях черных,

Там рушатся скалы и плещет на скалы волна.

Ты знаешь ту гору? Туда бы с тобой,

Туда бы ушли мы, отец мой родной![19]

Когда Вильгельм на другой день утром стал искать Миньону, ему сказали, что она спозаранок вышла из дому вместе с Мелина, который еще до света поднялся, чтобы принять от нотариуса театральный гардероб и другие сценические принадлежности.

Несколько часов спустя Вильгельм услыхал у дверей своих музыку. Сначала он подумал, что это опять явился к нему старый арфист, однако вскоре различил звуки цитры и в голосе, раздавшемся вслед за этими звуками, узнал голос Миньоны. Вильгельм отворил дверь, Миньона вошла в комнату и пропела вышеприведенную нами песню.

Мелодия и выразительность пения очень понравились нашему другу, хоть и не все слова были ему понятны. Он велел повторить строфу за строфою, записал их и перевел на немецкий язык. Но передать оригинальность оборотов сумел он только до некоторой степени: детская невинность выражения исчезла, когда отрывистый язык песни был передан слитно и лишенное связи явилось связно изложенным. Притом и очарование мелодии оказалось незаменимым.

Каждый стих начинала она торжественно и звонко, как будто хотела сосредоточить внимание слушателя на чем-нибудь особенном, необычайном. С третьей строкой тон делался более глухим и мрачным: «Ты знаешь ли?» она произносила таинственно и как бы в раздумье, в слове «Туда!» слышалось непреодолимое влечение в даль, а «Туда бы ушла я!» она каждый раз при повторении этих слов изменяла таким образом, что в них выражались то настояние и просьба, то старание увлечь за собой и обещание многого в будущем.

Окончив во второй раз песню, она на минуту смолкла, зорко взглянула на Вильгельма и спросила:

– Ты знаешь ли край?

– Тут, вероятно, подразумевается Италия, – отвечал Вильгельм. – Откуда ты узнала эту песню?

– Италия! – сказала Миньона значительно. – Если ты отправишься в Италию, возьми и меня с собою! Мне здесь морозно.

– Да разве ты уж там была, милая малютка? – спросил Вильгельм.

Ребенок ничего не отвечал, и больше от него ни слова нельзя было добиться.

Мелина, вошедший в это время в комнату, осмотрел цитру и остался доволен, что она уже сказалась так прекрасно исправленною: этот инструмент входил в состав театрального имущества. Миньона выпросила ее в тот день утром, старый арфист тотчас ее настроил, и девочка выказала при этом такую способность, какой в ней до того времени вовсе и не подозревали.

Мелина успел уже принять в свое ведение театральный гардероб со всеми остальными принадлежностями сцены. Некоторые из членов городского совета обещали ему немедленно дозволить на некоторое время давать представления в городе, и он вернулся домой с радостным сердцем и просветлевшим лицом. Теперь он казался совсем иным человеком: был мягок и вежлив со всеми, даже предупредителен и приятен. Он поздравлял себя с тем, что с этого дня может на некоторое время доставить занятие своим друзьям, до сих пор остававшимся праздными и в стеснительном положении, но при этом сожалел, что вначале не в состоянии будет, конечно, вознаградить по заслугам тех превосходных актеров, которых посылает ему судьба на его счастье, так как ему прежде всего придется выплатить долг Вильгельму, который выказал себя в отношении к нему таким великодушным другом.

– Не нахожу и слов выразить вам, – сказал ему Мелина, – какую вы мне оказываете услугу, помогая мне сделаться директором театра, ведь когда я встретился с