Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

и бегать взад и вперед по лестнице. Филина приказала ему вечером прислуживать за столом, и он стал вследствие этого еще ворчливее и упрямее. Наконец, вместо того чтобы поставить блюдо с каким-то соусом на стол, он сунул его прямо между Филиной и ее гостем, который сидел к ней уж очень близко. За это шталмейстер дал ему пару полновеснейших оплеух и вытолкал за двери. Ему же, хозяину, пришлось потом обчищать и Филину, и ее собеседника, платья которых были совсем испорчены соусом.

Мальчик, услыхавши, что месть ему удалась, начал громко смеяться, несмотря на то что слезы все еще катились по его щекам. Он искренне радовался, пока ему опять не вспомнилась обида, нанесенная более сильным противником, и тут он опять принялся выть, вопить и грозиться.

Вильгельм стоял в раздумье и пристыженный этою сценой. Его собственное внутреннее состояние представилось ему в ярких и преувеличенных чертах: и он тоже пылал неудержимою ревностью, и он бы тоже дал полную волю своей дикой страсти, если бы не удерживала его благопристойность, с коварным злорадством оскорбил бы предмет своей любви и вызвал на борьбу противника. Всех тех, которые существовали на свете, по-видимому, только для того, чтобы досаждать ему, он был бы готов стереть с лица земли.

Явился и Лаэрт, которому было рассказано все происшествие, и стал плутовато подзадоривать мальчика, когда тот принялся уверять и клясться, что он еще никому не спускал обиды и что если шталмейстер откажется дать ему удовлетворение, то уж он сумеет отомстить ему по-своему.

Лаэрт очутился тут совсем в своей стихии. Он с серьезным видом отправился наверх, чтобы передать шталмейстеру вызов мальчика.

– Да это презабавно, – сказал шталмейстер. – Я никак не ожидал, что сегодняшний вечер кончится такой штукой.

Они сошли вниз, и Филина последовала за ними.

– Сын мой, – сказал Фридриху шталмейстер, – ты, я вижу, бравый парень, и я не отказываюсь с тобою биться, но так как неравенство наших лет и наших сил и без того уже придаст несколько странный вид нашему поединку, то я вместо всякого другого оружия предлагаю пару рапир. Шишечки на рапирах намажем мелом, и тот, кому первому удастся оставить след на платье противника или кто их наметит в большем количестве, пусть считается победителем, и побежденный пусть угощает его самым лучшим вином, какое можно отыскать здесь в городе.

Лаэрт решил, что предложение это может быть принято, и Фридрих повиновался ему, как учителю своему. Принесли рапиры; Филина села возле, стала вязать чулок и очень спокойно смотрела на бойцов.

Шталмейстер, фехтовавший отлично, был настолько любезен, что пощадил своего противника и дал себе сделать на платье несколько отметин мелом, после чего они обнялись и принесено было вино. Шталмейстер захотел узнать, откуда Фридрих родом, и вообще ознакомиться с его историей, и тот при этом рассказал сказку, которую уж прежде многие от него слышали и с которою мы в другой раз ознакомим наших читателей.

Между тем в душе Вильгельма этот поединок окончательно выяснил ему его собственные чувства: он не мог скрыть от себя, что не только рапиру, а даже саблю готов бы был направить против шталмейстера, хоть и видел, что тот владеет оружием гораздо лучше его. Однако же он не удостоил Филину ни одним взглядом, постарался глубоко скрыть в себе свои чувства и, несколько раз чокнувшись за здоровье бойцов, поспешил к себе в комнату, где его осадили тысячи неприятных мыслей.

Он вспомнил о том времени, когда его увлекало и возвышало безусловное стремление, полное упований на будущее, когда в живейших наслаждениях всякого рода он плавал как в своей стихии. Ему стало ясно, что он теперь переживает состояние неопределенного блуждания, в котором уже только по каплям глотает то, что прежде пил полной чашей, но он не мог себе представить ясно, какую непреодолимую потребность поставила ему природа законом и до какой степени потребность эту обстоятельства только раздражали, удовлетворяли лишь наполовину и вели по ложному пути.

Вот почему никого не должно удивить то, что он, размышляя о своем положении и раздумывая о способах выйти из него, совершенно сбился с толку. Мало того что он благодаря своей дружбе к Лаэрту, склонности к Филине и участию к Миньоне задержался долее, чем следовало, в таком месте и таком обществе, среди которых мог питать в себе свою любимую наклонность к сцене, как бы украдкой удовлетворять своим желаниям и, не ставя себе никакой определенной цели, стремиться вослед своим старым грезам. Из всего этого вырваться, все это тотчас же бросить, как ему казалось, у него хватит силы. Но ведь за несколько минут перед тем он вошел в денежные обязательства с Мелина, познакомился с загадочным стариком-певцом, которого ему так невыразимо сильно хотелось узнать и разгадать… После разных размышлений, однако, он решился, или ему показалось, что решился, даже и ради этого ни в каком случае не откладывать своего отъезда. «Я должен ехать! – воскликнул он. – Я хочу ехать!» И он в сильном волнении бросился в кресло.

Вошла Миньона и спросила у него, будет ли он завиваться. Она вошла тихо; ее глубоко опечалило, что он в тот день обратил так мало внимания на нее.

Ничего не может быть трогательнее любви, развившейся в тиши, верности, окрепнувшей в тайне и вдруг, когда приспел час, излившейся на того, кто был до тех пор недостоин ее, открывшейся перед ним во всей полноте своей. Долго и круто свернутая почка созрела, и сердце Вильгельма было в ту минуту как нельзя более восприимчиво.

Она стояла перед ним и видела его беспокойство.

– Господин! – воскликнула она. – Если ты несчастлив, то что же будет с Миньоной?

– Милое созданье, – сказал он, взяв ее за руки, – я страдаю и за тебя также. Я должен уехать.

Она посмотрела в глаза его, блиставшие сдержанными слезами, и порывисто упала перед ним на колени. Он все держал ее руки, а она положила голову к нему на колени и совсем притихла. Он перебирал ее волосы и ласкал ее. Долго оставалась она спокойна. Наконец он почувствовал, что она начала слегка вздрагивать, и потом эта дрожь стала все сильнее и сильнее проявляться во всем ее теле.

– Что с тобой, Миньона? – воскликнул он. – Что с тобою?

Она подняла голову, посмотрела на него и вдруг схватилась рукой за сердце, как бы с тем движением, посредством которого желаешь подавить боль. Он ее поднял, и она упала ему на грудь; он прижал ее к груди и поцеловал. Она