17 рюмок - Эна Трамп

был до того глупый, что — хитрый: бухал с дедами, пока он пытался в дыму наладить процесс. Всё равно повезло: неизвестно, что было бы, будь он со всеми в казарме; его стратегии тут не срабатывали. В армии индивидуалистов не любят. Он никогда не рассказывал про армию, и то, что мне услышать довелось — значило степень близости (или небрежения) такую, когда другого как судью — уже не опознаёшь, не замечаешь. Первое лестно. Так я тогда думал.

В армии — какой палец? иди, служи. Уже позже он сделал рентген, узнал: «у вас откололся кусок кости, переместился, и прирос — сюда» (с противоположной стороны пальца). К тому времени он его разработал, занимался по шесть часов в день, достиг доармейской техники, и превзошел.

Раскинув на спинку локти, сидел он через две от той, под которой я — спал. С виду неотличим был от них (нахлынувших), никаких там хайров с клешами, и если бы не место — намоленное, вряд ли бы кто подкопался. Тут его просто сшибли первым ударом, стали месить — толпой (зря, что ли, пришли). Меня в жизни не били, опыт мой был невелик: школа-институт; армию откосил, не специально, так получилось. Но происходило всё слишком быстро. Только что я возродился из грязи, меня еще может и не заметили. Поднялся на ноги, шатаясь, попер в кучу-малу.

Трудно представить, но я был тогда худой, так что даже инерцией не взял бы. Может быть, хотел поговорить, донести недавнее полученное откровение. Не ожидавшие ничего с тыла проворно перегруппировались, я получил по уху, что, в том состоянии, мало чего убавило.

Смена мизансцены. Теперь нападавшие удирали — организованно, так же, как прибыли. Меня подхватили под мышки, готового лечь.

Политика была такая. Ментам вменено было все тусовки сгребать. Но при этом с ними нельзя было ничего делать. К наркоманам закон относился жестко; но не думаю, не заметил, чтоб кто-то был под чем-то крепче алкоголя, а алкоголь это — рутинно; духоподъемно. Ментов бросили в прострации. Нелепая смена эпох.

То есть весь традиционный праздник с автозаком был в честь оставшихся: двоих.

Я опять отключился. Следующее всплытие из грёз было в обезьяннике. Слава богу, не наблевал.

Из прочих имелось два алкаша, один — спящий, занял всю шконку, другой пессимистично ломал замóк, желая отлить. Я отдыхал на полу. Не факт, что предыдущее не приснилось, но — вот они, решетки.

Товарищ мой сидел, привалившись к стене, трогая лицо. Когда я принял вертикальное положение, тоже ища что-нибудь потрогать, он злобно прошипел:

— На хуй ты полез.

— Я?

3.

— Их было 8.

— 8 г л а з?

— Ну 7. Неважно. Они сияли, как лампочки. И они д в и г а л и с ь.

— Вообще заврался.

Доктор Ватсон, да? — И ничуть не бывало. Во-первых, это я говорю.

— Я тебе рассказываю как нам рассказывали. Физика сейчас такова, что ее невозможно вывести из опыта. Даже в микроскоп, никакие приборы не берут. Только придумать. Кварк — это вообще творог, на каком-то из славянских языков. А чувак, который его изобрел, потом ушел в лингвисты. — (Я еще не догадывался, что повторю его траекторию.)

У нас был классный препод на первом курсе, Верблюд. Еврей, как без этого, хотя фамилия русская. Политикой он не интересовался, но, наверняка, что-то там потерпел. Ну, вот стало можно, он и веселится. Сейчас думаю, что не такой уж был хороший ученый. Видел я их, «не интересующихся», потом подписывают всякие письма. Безосновательно, будучи специалистами в своей области, автоматом считают, что и в остальном. Были и другие, честные, уязвленные; стремительно теряющие позиции. Жалко их, но поделать ничего нельзя. «Учение Ленина в науке о космосе». Ленину бы это не понравилось. Но он давно умер. Больше занимал Иисус Христос. Как микроскопическая группа единомышленников создала политическую силу, удержавшую позиции на тысячелетия? Чушь про воскресение не предлагать, мне ли не знать, как люди могут врать. Порой совсем бескорыстно. Хорошо, что семинарии в нашем городе не было, или я не знал, ушел в академку на год, потом обнулил. Филфак: там читали всё, в том числе и это.

— Мне надо снять твои мозги с колеи. Как объяснить: вот, спины? Это векторы, один — так, другой — навстречу — так, — (сложил параллельно ладони). — Всегда два. Но на самом деле нет. Как на самом деле, не показать, поэтому усвой — и отбрось.

— Я лучше травы покурю. Пыхнешь?

— Не, мне не надо.

— Это ты так считаешь. То, что ты мусолил у себя там год, я пойму в один раз, вмазавшись джефом.

— Еще скажи «героин».

— А у тебя есть?

Лето; бабка уехала на дачу. Оставила записку. Кастрюля супа в холодильнике; я должен был вернуться через дней пять, ну, неделю — что бы стало за неделю с этим супом?

Я был так поражен, не показывая этого, тем, что он согласился — по моему мнению, неотделимый от кровеносной системы тусовки; я же после этого раза не был ни на одной тусовке ни одного раза. Он же был у меня, чего я тогда еще не знал, — не последний. Поручик, молчать. По моему мнению, ему не могло быть ничего интересного, тем более — в квартире. Войдя за мной, он цепко огляделся: я смотрел его глазами. Хрущёвка, однушка, комната поделена на неравные части шкафом; в меньшей половине — моё (стол, учебники, койка). Он посмотрел книги (их мало, те, что есть, — из библиотеки). Не задерживаясь ни на одной. Отпустили нас ночью, до минуты — через два часа, алкоголь из меня повыветрился. Паспорта возвратили, он убрал свой в карман, прописку мне не показывал, я и так знал, что не столица. Косяк прятался среди соседних «беломорин» — могли бы и закрыть, причем обоих, — в наглую вынул пачку при ментах: «разрешите закурить?». Для себя я объяснил этим стартовую грубость. Боялся, значит, меня подставить.

Я намеревался пойти пешком на вокзал, к утренней электричке; он решил по-другому, «хули ждать», остановил поливальную машину; потом какую-то развозку; Москва большая деревня; все-таки поплутали, хотя чутье направления у него было исключительное. Никому ничего не платили; он молол языком, мне оставалось дышать в сторонку, чтоб не слишком большой выхлоп, мямлить