17 рюмок - Эна Трамп

«да уж», «хорошее дело», соображая, что моя доля — телячья. Светало, когда за кольцевой остановили «КамАЗ» в нужную сторону, — на полчаса раньше, чем электричка.

— Поспать надо, — он отложил учебник, который небрежно листал.

— Ложись здесь, я на бабкиной.

— На пол лягу, — качнул головой.

Я бы еще поговорил, но ладно.

Когда я проснулся, его уже не было, я так на всякий случай огляделся. Воровать у нас нечего. Спичек разве коробок унес. Даже супа в кастрюле не уменьшилось; а вот это меня по-настоящему оскорбило. Словно бы сразу расставил свою сетку координат: ему от меня ничего не нужно, захотел пришел — захотел ушел. Я понял, что искать не буду.

4; 5.

Бабка его ненавидела, что странно: с нею он был не манерно, взаправду учтив. Вообще-то понятно: со мной что-то происходило, а виноватых нет. Я ему сказал, не мог не сказать. Он выслушал, заметил: «это всегда» — что он имел в виду? «Это» во всём — или у него, попал под раздачу? Я не уточнял.

Рокировка: бабка в город, я — на дачу; и обратно. Жили мы, мягко говоря, небогато, ее пенсия плюс пособие; стипендию я законно считал своей. Зелень с огорода, зимой банки с солеными помидорами — шло на ура. Копалась сама, мне не разрешала, «сяди учысь». Я и в голову не брал помогать, нравится ей, так пусть. Накрыло, когда она вдруг умерла, увидел эти грядки — хоть стой хоть падай.

О нем не думал, не больше, чем о той неудачной «тусовке». А вот кататься на халяву мне понравилось. Я один смогу — нет? Москва отпадает, Питер далеко, как раз-таки это и хорошо, сразу перескочить преподанную науку. Я сознавал, что ступаю в его след, но это не смущало, в конце концов он и старше, так предполагал, и правильно. Я осенний, в школу пошел поздно: полтора года разрыв. Он насмехался: «мне всегда будет больше лет, чем тебе». — Всегда?..

Я промолчал, хотя с языка рвалось «как ты нашел?» — как-как, кучка, заявился в квартиру, там бабка, дальше просто, — получилось, демонстрировал невозмутимость. Которой у меня не было. Вышел из дому отлить, или может вылить помойное ведро, — он аккурат подходил с той стороны к забору. Остолбенело уставились друг на друга.

Он толкнул калитку.

— Дай поесть.

Как будто только встали — а не полтора месяца. Я шагнул к дому, на полпути повернул. Присел у бабкиной грядки. У меня ничего не было, привезенные пакеты вермишели я сожрал, в город собирался. На полдня позже — и разминулись.

Подкопал с краю: середина лета, картошка уже была, хотя мелкая. Он наблюдал, я принял позу хозяина. Бабка меня убьет за эти два куста.

В доме помыл, залил воду в маленькую кастрюльку, зажег газ. Сел за стол. Он стоял. Опять тот же цепкий взгляд. Я ждал оправданий. Их не было.

— Что делать будешь?

Что он имел в виду? «Мою любовь зовут на «з». Я его преследую, потому что он Загадочный». З — Злой. Д — Добрый. Достойный? Дурак. Умный. Я — Умный: слушаю, понимаю. Он — Злой. Комическая пара.

— Не знаю. — Думаю, в тот момент я и решил. Права была все-таки бабка.

— А ты?

Он рассмеялся. — Я — ничего. На Гаую собираюсь.

— Что это?

— Речка под Ригой. Хочешь?

Я хотел сам.

— Попозже.

Он не обратил внимания. Схватил книгу. Жизнеописание Иоанна Кронштадтского. Я был на стороне Толстого, хотя его трактовка христианства меня не устраивала. Классик промазал. А Иоанн — прав. Это ничего не меняло.

— Не цапай, не лапай, не будешь косолапый. — Он послушно выпустил из рук.

— Могу у тебя подзависнуть.

— Нет. Нельзя. Сюда бабка приедет. Я в город.

— В городе — что делать. — Он скривился.

— Мне есть что делать.

Вместо того чтоб сострить, он глянул как-то — беззащитно. Я смягчился.

— До вечера можно. Ты же ее когда видел?

— Да только что. Она мне сказала, сразу и поехал.

— Прямо сказала? — допытывался я.

— В общем-то криво. Я сказал, что мне нужно срочно, предупредить, насчет университета. Она, по-моему, не поверила.

— Тебе негде жить?

Он ошарашенно пожевал губами.

— У тебя шахматы есть? Я тебе мат поставлю. Без двух пешек.

— В шахматы на даче играть?

— Ты хочешь в футбол?

— Футбол командная игра.

— Я не командный игрок. Давай на скорость через речку. Я тебя по-любому сделаю.

— Здесь нет речки.

— Есть, я видел. Через мост переезжали.

Есть, но далеко.

Я вышел во двор, постоял. У меня было костровище, между двумя грядами.

— Готово, вроде, — он выглянул. — Пошли есть. …Ты чего делаешь?

Я остервенело подоткнул куски газеты. Загорелось, как я хотел — с первой спички. Опять строю хозяина.

— Подумать хотел. Иди йишь, я сытый.

— Сюда принесу.

Вышел с кастрюлей. Вылил прямо в траву, рядом с костром. Стал выбирать руками и запихивать в рот.

— Охеренно… — выдохнул. — Жалко, что нельзя, тут.

Костер успокаивал.

— Что тут делать.

— Ты что делал?

— Читал.

— Дай чего-нибудь почитать. Только попроще.

— С собой?

— Уже выгоняешь.

— Ты ж сказал, едешь.

— Я не спешу.

— Я тоже.

— Тогда чего… — Он откинулся на траву. Потом лег. — Можно компанию какую-нибудь, присоседиться. Выпить…

— Я не люблю компаний.

— Я тоже. — Он улыбнулся. Зубы как у акулы.

Перевернулся на спину, закинул руки за голову. — Жизнь… — вздохнул, глядя в небеса, — …полосатая. Тюрьма… Потом свобода.

— Ты в тюрьме был?

— Не был.

— Не хочешь говорить?

— Не хочу. — Небритая щетина и волосы на голове — примерно одного размера; точно, как будто с суток вышел.

Но мы не виделись полтора месяца; волосы у него тогда были такие же. Хотел бы, так вырастил, за полтора месяца.

— Бабка твоя… Вроде бы она меня не вспомнила.

Вот оно; а я-то надеялся, обойдем.

— Ты-то сам помнишь?

— Не хочу, — повторил он. — Паршивое время было.

— Сейчас получше?

Он молчал, улыбка исчезла.

Я встал, переложил костер.